О том, как один барин съезжую для сечения скотов построил

Давным-давно жил-был на свете один барин. То есть, в те времена, с которых мы начинаем свой сказ, он ещё и не знал, что он барин. А был он тогда просто самый что ни на есть обыкновенный школяр.
И, надо сказать, герою нашему с младых ногтей несколько не везло. В школе он учился так-сяк, потому что на уроках любил фантазировать. Сядет себе, кулак сунет под подбородок, а сам думает, к примеру:
«Вот, к примеру, если бы вдруг у нашего царя выросла вторая голова – чтобы тогда случилось? Этак вся бы наша история по-другому пошла!».
И представляет себе такую катавасию во всей красе. Ан глядь – урок-то и кончился.
А на следующем уроке: «Вот, к примеру, если бы картошка обладала высокоразвитым сознанием и перемещалась на четырёх ногах, а лучше на шести – это какое бы сразу произошло сельскому хозяйству облегчение!»
Ну, и опять, ясное дело, то же самое повторяется.
И потом, на следующем уроке: «Эх, хорошо бы было, если бы Россия стала перелётной страной. К примеру, летом сидит она себе там, где сидит. А к осени – раз, собралась в стаи и перелетела куда-нибудь в Египет, вместе со всеми своими околотками, кабаками, домами и огородами. И делу польза, и косным мужицким мозгам какое-никакое развитие. Да под таким соусом, глядишь, и паспорта отменят. Ух ты, какая перспектива открывается!»
И бывало, так задумается наш герой, что классные дылды и кошкодавы у него из-под носа стянут бутерброд. А то и по самому носу щёлкнут - пребольно.
Вот и выходила к концу дня натуральная пакость: в табеле двойка, завтрак отобрали и на носу шишка болит.
Очень он на это обижался, а поскольку сдачи дылдам с кошкодавами дать не мог, то повадился удаляться от людей и вслух переживать свои обиды на лесной опушке.
Сидит он, бывало, на пеньке, ковыряет в носу и думает:
«Эх, кабы я был, например, человек-невидимка! Подобрался бы я тогда к гаду Иванову-пятому и такого бы пинка ему в известное место влепил! То-то он бы всё вертелся да оглядывался, от кого это ему попало».
Или:
«Вот кабы я был царь, я бы ввёл такой закон, чтобы всяких дылд и кошкодавов по пятницам на конюшнях секли, чтобы они помнили своё место. А то всякая неразумная тварь обидеть тебя норовит, и нету у нас свободно мыслящему человеку никакого проходу».
А то и так:
«Надобно изобрести такое средство, чтобы разные там подлые людишки и мысли их были видны издалека. И заставить, чтобы все его принимали. К примеру, захочет низкая тварь Скотоболотников у меня бутерброд стянуть, ан тут средство срабатывает, и у него в голове включается громкий звонок – тут мы все и услышим, что подлец опять сподличать захотел. И ему от вида приличного общества будет стыдно».
Много ли, мало времени прошло, а в один из таких дней жалобы нашего героя вдруг прервал какой-то деревянный скрип, похожий на человеческий голос. Кто-то проскрипел за спиной:
«Хватит, человече, обиды считать, пора бы уж и делом заняться».
Обернулся он и видит – высовывается из дупла чья-то неотесанная голова. Не то человек, не то пень, обработанный стамеской. И из носу суковатая палка торчит.
«Ты кто?» - спросил испуганный школяр. Он-то с испугу решил, что до чертей дофантазировался. (В скобках заметим, что так оно, в общем, и было).
«Я, - ответила голова, - есть не кто иной, как лесной дух Микола Дуплянский, защитник всех вольно мыслящих людей. Многие дни слушал я тут твои филиппики и не выдержал – чую, надо человека спасать, из болота вытаскивать и на верный путь наставлять. Что, школяр, обижают тебя?»
«Обижают» - горько вздохнул школяр.
«Это, - сказал Микола Дуплянский, - оттого, что на Руси так повелось. Как только разовьётся у здешнего аборигена высокохудожественное и социально ответственное сознание, его сразу бах по носу, да ещё и бутерброды отбирают»
«Истинно так» - признался школяр. И ещё добавил: «И не понимает никто – я же ведь целыми днями исключительно об их же благе-то и думаю!»
«Это, - продолжил Микола, - так уж здесь издавна повелось. Если кто подлец и умом своим недалеко ушёл от щенячьего эмбриона, тут ему сразу и слава, и почёт, и Владимира в петлицу. А умный человек не успеет даже «здрасьте» сказать, как просыпается где-нибудь в Лондоне, среди всяких подонков, и вынужден тащить свою тяжёлую ношу – к примеру, «Колокол» издавать. И с тобой будет то же самое».
«А что же теперь делать-то?» - ужаснулся наш герой.
«Что делать, что делать… Снимать штаны и бегать, - проскрипел Микола Дуплянский: - В первую очередь, слушаться меня, я таких, как ты, десятками к свету вывожу. А во вторую – учиться, учиться и учиться. У меня».
И изложил Микола Дуплянский нашему школяру Тайную Истину.
Тайная же Истина состояла в том, что школяр – никакой не школяр, а прирождённый барин и соль земли. Именно поэтому он, барин, выше всех своих однокашников, потому что они суть мерзостные скоты. А суть его барской жизни в том, чтобы всех этих дылд и кошкодавов подвергнуть душепользительному сечению розгами на конюшне. Но сразу это не получится, для начала надобно в обществе завоевать вес.
«Завоевать вес в обществе, - учил Микола, - это первейшая твоя задача. И наитруднейшая, ибо тут придётся самому прикидываться мерзостным скотом. К примеру, надо будет говорить, что ты за равноправие и за народное представительство. Хотя как ты, истинный барин, можешь быть за равноправие и народное представительство, если цель твоей жизни – высечь подлую скотину? Она же, скотина, получив права, тебе в этом и воспрепятствует. Посему твоя задача – говорить о равноправии и народовластии, но при этом всё время молиться, чтобы ни того, ни другого не случилось. И, ежели вдруг какой особо хитроумный скот то же самое говорить начнёт, надобно сразу доносить на него в полицию, потому как если скот заговорил о свободе, это значит, что он на самом деле хочет бунта и тирании, ибо чего же ещё может хотеть скот?»
Тут новоявленный барин спросил: «А если скот говорит, что хочет именно бунта и тирании – доносить или не доносить?»
На что Дуплянский ответил: «Конечно, доносить. Скот, он вообще должен всегда молчать и в душе славить народных трибунов. В этом состоит задача настоящего народовластия, устроенного для таких настоящих бар, как ты».
И начал наш барин делать карьеру народного трибуна, борца за право и народовластие.
Вдобавок, Микола Дуплянский стал давать барину дополнительные уроки: по вечерам они вместе читали словарь древнеримских выражений, а барин их заучивал и тренировался употреблять к месту. От этого его речь становилась всё витиеватее и мудрёнее, а посему и вес его в обществе всё рос. Всем было приятно послушать человека, умеющего защищать свободу таким языком, напоминающим выступления цезарей в сенате.
К примеру, выйдет он на трибуну, и начнёт:
- Суть народовластия, друзья мои, ныне уже незъяснима, и всё потому, что пленус вентер нон ест студет либентер. Вы, вожди слепых, прежде накормите плебс, а уж потом сине эра эт студио, с него и спрашивайте, зачем он делает то, что делает, и квод это, понимаете ли, процет. Только тогда все будут ен плурибус унум и возникнет на наших глазах ново ордо секулорум. Таков мой ультима рацио…
(а про себя добавлял – «регис»).
Периодически, конечно, и в полицию бегал. В целях борьбы с конкуренцией.
Однако время шло, слов делалось всё больше, звали нашего барина в самые лучшие салоны, давали в газетки пописывать, а мечта жизни всё так и не сбывалась – не удавалось ему никого посечь. Хотел было занести карающий кнут на дылд и кошкодавов, ан оказалось, что они теперь самая что ни на есть олигархия и сами кого хочешь посекут. Переменив тогда решение, барин обрушился на всякую мелочь, вроде праздношатающихся студентов, но тут образованное общество сказало «фи» и чуть ли не выставило беднягу из салонов.
Тогда пошёл барин к Миколе Дуплянскому и спросил, когда его барская мечта исполнится. Тут Микола усмехнулся и сказал:
«Что же ты, дурень, ни шагу не делаешь для реализации своей мечты? Сечь-то ведь следует не абы где, а на конюшне либо на съезжей. Поскольку съезжая стоит дешевле, вот для начала съезжую и построй».
И начал барин строить съезжую. Но, поскольку он не знал, что это такое, то получилась у него в итоге не съезжая, а элитарный клуб для садомазохистов. И, надо сказать, так тут у него дело пошло, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Стали съезжаться в «Съезжую» сливки общества, всё те же дылды и кошкодавы. И теперь уж барин не своими руками, а чужими, высек и Иванова-пятого, и гада Скотоболотникова, и кого только не… И даже бюллетень начал издавать – «Кого у меня в этом месяце высекли». А поскольку связи в полиции у нашего барина издавна были налажены, то и конкуренции у него никакой не возникало. Да и не могло её быть – разве скоты додумаются до такой замечательной идеи?
В общем, обрёл человек своё призвание, перестал мучиться смертельными вопросами бытия и начал жуировать. Нальёт себе рябиновочки на усадебной террасе, посмотрит в поля, закусит марципаном, бороду разгладит – и говорит спасибо Миколе Дуплянскому.
А ничего другого уже вовсе не говорит. За народовластие пущай сами скоты и борются. И пусть их за это полиция сечёт, а ихние проблемы – не наше барское дело.
Тут и сказке конец.