Как я впервые столкнулся с Кровавой Гебнёй (мемуар)
Жизнь идёт. Не далее как позавчера на просторах ЖЖ я встретил oumnique - коллегу из той теперь уже далёкой, так сказать, прежней жизни. Которая жизнь была совсем другой, в чём-то лучше, в чём-то хуже, но у неё был совсем другой вкус.
И вот по этому поводу мне хочется рассказать одну историю из собственной жизни. Надо сказать, в своё время она сильно на меня повлияла. А учитывая интерес населения к теме "кровавой гебни", может, это кому-то и понравится. Сам же я ставлю перед собой лишь цель заполнить одно маленькое белое пятно в истории собственного факультета.


Было всё вот как. Я поступил на факультет научно-технической информации МГИАИ (историко-архивный институт) в 1985 г. и тут же окунулся в так называемую студенческую жизнь. А потом большую часть нас забрали в армию.
..../кусочек изъят внутренней цензурой - дабы не вводить в заблуждение отдельных читателей - про свои армейские перипетии я думаю написать отдельно/...
Второй курс произвёл на нас, немногих оставшихся, самое печальное впечатление. Вернувшиеся после двухлетнего срока в армии новые товарищи были явно чем-то удручены и в близкое общение ни с нами, ни друг с другом почти не вступали. Душераздирающее зрелище! А как всё хорошо начиналось!
Мой друг Денис Викторов, о котором я тут уже писал, в то время общался с компанией из "3-го меда" (то есть стоматологического института), а эта компания умудрилась летом 1986 г. выпустить самиздатский сборник "Мэтры" (намёк на "Метрополь"). Кто теперь о нём помнит, кроме меня? Сборник был доверху набит тем, что потом получило народное название "стёб", и, в общем, напоминал слегка облагороженную версию журнала "Крокодил". Но для тех времён это было ново и необычно, и Денис, в полном одиночестве, за сентябрь 1986 г. настучал на машинке наш собственный самиздат. Журнал получил название "СотоварищЪ", в следующем месяце был показан мне, одобрен, и пошёл, как говорится, в народ.
"СотоварищЪ" был этакой юношеской пародией на пафос официальной советской литературы (ну той, которая про "трудовые успехи" и "всегда есть место подвигу"). Честно говоря, из первого номера я почти ничего не помню, там были какие-то умеренно-издевательские стихи в духе "гудит, как улей, родной завод…", но именно он, первый номер, имел самый большой успех. Он произвёл настоящий фурор – напечатанный в количестве пяти экземпляров, стал прямо-таки главной факультетской достопримечательностью. Слава журнала быстро вышла за границы нашего ФНТИ, он отправился на факультет архивного дела, где его успех был ещё больше.
Окрылённые первыми победами, мы сделали новый номер, на этот раз уже в стиле "глумление над стилем жизни советской богемы". Поскольку номер делал в основном я, то помню его лучше. Мы придумали новое литературное течение "ниочизм" (намёк на модный тогда в кругах тупых снобов "поток сознания"), я написал его манифест – рассказ "Под вишней", и всё завертелось. Между прочим, ещё одним объектом моих насмешек стали философы А.Лосев (тогда я по молодости лет не понимал, что дедушка сам утончённо издевается над читателями – до меня это дошло только в 1990 г., после "Диалектики мифа") и пресловутый Мамардашвили (пародия на последнего называлась "Я как свойство и отношение").
Второй номер имел несколько меньший успех, но всё же получил хорошие отзывы институтского "обсчества", хотя имевшееся там издевательство над "Мастером и Маргаритой" многие нам так и не простили по сей день.
Ну да ладно. В общем, в народе циркулировали два (отметим этот факт особенно) номера журнала, и некоторые решили, что это один и тот же номер (привет историку Фоменко).
Тут Денис совершил некий ошибочный акт, который и вылился в историю, ударившую впоследствии по мне. Он дал почитать первый номер нашей преподавательнице немецкого, назовём её С.
С. была замечательная женщина, на её уроках мы вели самые разнообразные откровенные беседы на ломаном немецком языке, и г-н Викторов решил, что она оценит наши литературные упражнения. Однако случилось непредвиденное – студенческий самиздат С. сильно напугал, и она (сама или опосредованно) доложила об этом руководству.
Началась история, которую я и хотел рассказать.
Сразу после зимних каникул 1987 г. я заявился на факультет, и тут мне сказали, что меня хочет видеть декан Серов. Новость меня не особенно напугала, я решил, что нас просто хотят куда-то "припахать". Но оказалось, что дело сильно хуже.
Декан Серов был членкор АН СССР, бывший "ракетный физик", перешедший в сферу "научно-технической информации". Личность он был весьма своеобразная, даже и не определишь его каким-то одним термином. Одно скажу – он был напрочь лишён всякой рефлексии, а во время "политэкономического путча" 1989 г. (это отдельная история) даже стал автором знаменитой фразы: "я учёный-естественник, а это значит, что понятия "совесть" и "справедливость" для меня не имеют никакого смысла".
На сей раз декан был явно разозлён. Начал он с вопроса, как это я дошёл до жизни такой – клеветать на советское государство, которое мне даёт бесплатное образование и вообще… Когда я смутно начал подозревать, к чему он клонит, Серов возмущённо заявил:

- Вы в одиночку изготовили и распространили в институте гнусный, клеветнический антисоветский документ! Знаете, что вас ждёт?

Я не знал, конечно. Серов с ходу пообещал, что в лучшем случае меня исключат из комсомола и института, хотя, возможно, потом ещё и впаяют срок по статье 70-й – советский суд разберётся. Впрочем, в последнем он уверен не был.
Декан с чувством процитировал отрывок из стихов про Трёхгорку (тех самых, из серии "гудит, как улей…") и заявил, что я не люблю пролетариев, что это мелкобуржуазная реакция и всё такое прочее. Я попытался объяснить, что это всего лишь довольно беззубая пародия на Ярослава Смелякова, но Серов просто взвился и начал орать:

- Это вы завтра объясните Сотруднику Органов Госбезопасности! Он с вами поговорит!

Тут только я понял, в какую собственноручно вырытую яму попал. Кто-то настучал про то, что в институте завёлся самиздат. Начали проводить опросы. В руки "местных органов" попал только первый номер. Но опросы общественности дали странный результат – она помнила второй номер, свою ведущую роль в котором я, в общем, афишировал. И на меня указали как на вдохновителя и организатора антисоветской подпольщины.
Я оказался в полной прострации. Ну что ж… О высшем образовании придётся забыть… Доказывать правду бесполезно, какие-то пассажи, конечно, могут счесть и клеветой на действительность. Конечно, на статью это не тянет (к изменению строя мы и не думали призывать), но меры примут. Надо думать о другом будущем, вспоминать, что я типа каменщик, даже с разрядом и опытом работы…
В таком вот тяжком состоянии я провёл сутки, а на следующий день отправился в военно-учётный стол института, где со мной должен был встретиться "сотрудник органов". Естественно, меня пробирала лёгкая нервная дрожь.
Здесь я сделаю небольшое отступление, чтобы сказать несколько заслуженных слов о нашем военно-учётном столе и его живописном окружении. ВУС был известен тем, что там работал старшим инспектором древний старик по фамилии Лебеденко, видимо, из бывших армейских особистов или политруков, судя по гнусненькому поведению. Впрочем, дело не в этом, а в том, что на момент моего поступления товарищу Лебеденко было уже лет сто, не меньше, но он проработал там все годы моей учёбы в институте и аспирантуре.
А ещё во дворе института жила собака Джулька. Я впервые её увидел на вступительных экзаменах летом 1985 г. – это была старая, облезлая, вялая, грязно-рыжая собачонка. Тогда я сказал Денису: "Смотри, какая старая собака! Она явно скоро сдохнет!"
Увы. Это был, наверное, самый вопиющий случай неправильного прогноза в моей жизни. Летом 1998 г. (!) я как-то зашёл во двор ИАИ РГГУ, и первое, что я там увидел, была старая, облезлая, вялая, грязно-рыжая Джулька, которая как раз в этот момент занималась своей собачьей любовью с довольно бодрым кобельком. Я просто остолбенел от неожиданности.
Правда, теперь она, говорят, всё же сдохла, но сам факт такой долгой жизни заслуживает внимания.
И вот я пришёл в ВУС. Там меня уже ждали.
За столом сидел средних лет мужчина с интеллигентской бородкой и нарочитой проницательностью во взоре (как потом оказалось, вылитый Ландсбергис, только потощее). Представился – то ли Воронцов, то ли Воронин, инструктор Свердловского РК КПСС г. Москвы (точную фамилию я за 18 лет уже забыл). Я несколько успокоился, ведь тогда я ещё не знал словосочетания "действующий резерв КГБ СССР". "Инструктор" поинтересовался моей биографией, интересами, настроением, учёбой. В общем, вполне доброжелательно. Но потом всё же перешёл к неприятным вещам:

- То есть вы, так сказать, ничего не имея против советской власти, решили изготовить антисоветскую брошюру? Зачем? Какую цель вы преследовали?

Я ответил, что в "брошюре" ничего антисоветского нет, это всё литературные пародии и разная ерунда. Но, конечно, если Органы Госбезопасности считают по-другому, я спорить не буду – понимаю, что это бесполезно. Так что готов выслушать окончательный приговор.
Судя по всему, этот мой выверт "инструктору" понравился, и он странным образом изменил тон, сделав его уж совсем благожелательным.

- Знаете что? Я уверен, что сделать такой толстый журнал с таким разнообразием представленных жанров одному человеку не под силу. Не надо всё валить на себя. По-моему, вы зря не хотите поделиться с нами именами сообщников. Может быть, тогда бы мы установили, как возникла сама идея появления брошюры. Не стесняйтесь, расскажите…

Сообщник у меня был ровно один, и, не скрою, в данный момент я испытывал смешанные чувства. Получать кренделей за номер, который делал не я, мне казалось неправильным. А с другой стороны, закладывать друга не хотелось. Да и, рассудив здраво, я подумал, что я тоже должен за это отвечать – ведь второй-то номер был почти целиком мой.
В результате я впал в ступор и начал мычать что-то невнятное. К счастью, ни адресов, ни явок в этом мычании не оказалось.
Как потом выяснилось, именно это и было нужно "инструктору". Вся сцена оказалась театральной, ему просто хотелось нагнать страху. Поняв, что "клиент" уже готов расколоться, Воронин-Воронцов принял аристократическую позу, открыл ящик стола и вынул оттуда первый номер журнала. Потом красивым, из заграничных фильмов, жестом кинул его на стол и сказал:

- Видите ли, дорогой мой, я перед тем, как с вами побеседовать, читал это ваше рукомесло. И, честно говоря, ничего ужасного там не нашёл. Так, сценарий для студенческого капустника в общежитии. Сейчас даже в КВН высказываются покрепче. Так что бояться вам совершенно нечего.

Вот это да! Такой поворот был для меня совершенно неожиданным…

- И более того, совсем недавно прошёл январский пленум ЦК КПСС, на котором было сказано: больше гласности, больше самокритики, больше плюрализма. На вас донесли, я понимаю, но ведь кто донёс? – перестраховщики, трусы, те, кто боится настоящей демократии. Относитесь к этому спокойно, судя по тому, что я о вас узнал, в вашей жизни такое будет случаться часто.

(И в самом деле, "инструктор" как в воду глядел).

- Ну, не перестроилось ваше факультетское руководство, что сделаешь. Надо принять это как данность, не обижаться на них – они привыкли к застойным манерам, когда чихнуть было нельзя. Ничего страшного. Идите и учитесь дальше, никаких мер мы принимать не будем, а декану сделаем внушение за применение старых методов.
Я вышел из ВУС, можно сказать, заново родившимся. Пронесло! Не будет никаких оргвыводов! Всё остаётся на своих местах…

Это было почти что счастье.
Я рассказал эту историю своему коллеге по изданию "Сотоварища", чем привёл его в неописуемый трепет перед Органами Госбезопасности. В то время мы здорово любили приврать, и впоследствии рассказывали эту историю другим в самых разных вариантах. В нашей народной версии мы участвовали в ней вдвоём, и она постепенно обрастала самыми невероятными подробностями. Думаю, если бы ей дали развиваться дальше, мы довели бы её до нашего расстрела в подвалах Лубянки и чудесного воскресения. Но случился 1991 г., и борьба с "кровавой гебнёй" стала неактуальной. Тогда же, в конце июля 1991 г., вышел и последний (пятый) номер "Сотоварища". Он до сих пор хранится у меня дома.
Декан Серов после этого случая стал меня побаиваться. Он считал, что у меня "связи" в органах и вообще я не кто иной, как Чей-То Родственник. Мы прожили следующие три года в полезном симбиозе.
Так я впервые в жизни столкнулся с Органами Госбезопасности. Потом я встречал ещё разных "чекистов", хороших и плохих, умных и глупых… Одно оставалось неизменным – как правило, они неизменно выглядели лучше тех, кто на меня стучал. У меня даже сложилось впечатление, что "КГБ" – организация, отчасти смягчавшая коммунальные противоречия. Ибо если нашим гражданам определённого сорта дать полную свободу, они заложат друг друга за милую душу, и никаких душевных шевелений испытывать не будут. "Лузеров" не жалеют.
Один "сотрудник органов" рассказал мне такую историю. Два выпускника юрфака соревновались за место в крупной финансовой компании (1999 г.). И один из них умудрился настучать на другого, мол, тот террорист, нацист, торгует марихуаной и вообще пособник чеченов. Пока суд да дело (а у соперника и в самом деле нашли дома "травку"), случилось "распределение", и место занял успешный стукач. Жертву через некоторое время отпустили, но было уже поздно, а соперник в глаза обзывал его "лохом". Вот наша жизнь.
Целые сутки моя судьба зависела от того, как Органы истолкуют решения последнего пленума. Тихое советское счастье ждало меня потом... Я шёл домой и про себя складывал оду умным людям с Лубянки.
Так-то, друзья. Единственная мораль, которую я вынес тогда из этой истории, проста: у всякого народа такие органы госбезопасности, какие он примерно заслуживает.
Если, конечно, они не сформированы оккупационной администрацией.