Окончание статьи про пастушка

(начало)

Теперь, думаю, не покажется странным, что Мицкевич отправился в Османскую империю на поиски поддержки восстания против мертвящего механизма Империи. Помимо чисто военно-политического расчёта (напомню, уже шла Крымская война), здесь был и большой культурный смысл. "Больной человек Европы", как называли Османскую империю, будучи больным, тем не менее вызывал у остальной, "здоровой" части Европы, огромный интерес. Вспомним хотя бы некоторые произведения Моцарта, стихи Гейне и Гёте... Более того, после череды европейских революций и наполеоновских войн империя османов представлялась каким-то блаженным местом, не затронутым "просвещением" и "разложением", этаким романтическим архаизмом на карте мира...
К сожалению, я не знаю, каковы были впечатления Мицкевича от путешествия в Константинополь. Он слишком быстро умер там, в своеобразной "традиционной империи мечты"... Как говорила дама-экскурсовод, сопровождавшая нас по вильнюсским местам поэта, "Бог не благословил его поездку". Ныне, судя по всему, Бог благословил и участие бывшей Османской империи в НАТО, и её грядущее вступление в Евросоюз. Бог изменил своё мнение после трагических событий ХХ в. Гора не пошла к Магомету, зато Магомет пошёл к горе, в смысле, к Европе, теперь уже распластавшейся на огромных пространствах от Атлантики до границ Ленинградской области и таинственного Полесья. Впрочем, эти рассуждения выходят за рамки нашей статьи. История в этом смысле может и не повториться.
Зато она повторяется в одних и тех же сюжетах, пока речь идёт о процессе "модернизации" человечества. Формальные и механические цивилизации побеждают "естественные культуры", и для последних это становится трагедией (тут особенно смешно, что "Советский Союз" поначалу претендовал на то, будто он объединит естественность и "мёртвую материю" - кстати, задача весьма достойная). И прошлое идеализируется именно так, как это делал Мицкевич - проводится граница между "живым" прошлым и "мёртвой" реальностью.
Пришедшая на смену "живой жизни" механическая "мёртвая смерть" - у Мицкевича выражаемая в мощнейшей и жесточайшей Империи - в результате воспринимается, как враг. Но, смеем заметить, это лишь эмоциональное манихейство. Ни одно из польских восстаний 19 в., вдохновлённых стихами "вестника", успеха не имело - даже наоборот, заканчивалось ухудшением положения поляков. А когда легионеры Пилсудского в августе 1914 г. перешли российскую границу, чтобы поднимать на борьбу польских крестьян, большинство из них тут же оказалось в полицейских участках - "наследники вольности" сдавали "освободителей" пачками. Потом это получило своё выражение в известном гимне пилсудчиков "Первая бригада": "Они кричали нам, что мы сошли с ума, и не верили, что мы сможем. Мы проливали кровь в одиночку, и с нами был наш дорогой вождь!".
И ведь польские обыватели, так не любившие "сумасшедших австрияков", до поры, до времени были правы. Польская независимость 1918 г. оказалась, по сути дела, случайным следствием того, что погибли все империи, разделившие когда-то Речь Посполитую. Но ещё и сегодня то там, то тут в польских городах можно найти свидетельства присутствия чего-то колоссального и великого - Империя оставила свои следы на этих пространствах, и они впечатляют. Ничего подобного потом уже не было.
Так ли уж плох приход чужой империи? Особенно, если она в самом деле технологически стоит на ступень выше? Здесь не следует поддаваться примитивным партизанским эмоциям. Империи приходят и уходят, а пастушки остаются. Культура прошлого сохраняется в сельской пасторали. В один прекрасный день пастораль может вырасти до размеров греческой трагедии - но при условии, что уроки прежних поражений будут усвоены.
В одной из повестей замечательного польского писателя Марека Хласко, написанной в 50-е гг. прошлого века, "Петля", есть незначительный эпизод, когда главный герой, безнадёжно спивающийся художник, заходит "догнаться" в очередной грязный кабак (действие происходит во времена диктатуры Болеслава Берута). Там в углу сидят уже основательно набравшиеся рабочие, которые под аккордеон поют песню "Сортир провалился".
Как это вообще характерно для пространства текста Хласко, мелкий штрих разворачивается в настоящее трагическое полотно, выражающее всю суть произошедшего в послевоенные годы - и с Польшей, и с окружающим миром. Именно что "сортир провалился", то есть всё, что выражало хоть какие-то признаки прежней цивилизации, вдруг как-то перекосилось, поползло в разные стороны (молодёжь говорит - "крыша поехала"), и теперь не то чтобы этим пользоваться стало совсем нельзя, но слишком уж неудобно. Провалившийся сортир всё же остаётся сортиром, однако "стиль нарушился", а стиль для польского интеллигента чрезвычайно важен, в силу его шляхетских культурных корней. Помнится, это очень удивляло известного полонофоба, писателя Всеволода Крестовского - что поляк почему-то никак не может отказаться есть на скатерти, хотя скатерть эта уже грязная, местами протёртая, и смотреть на неё русскому противно.
Мне кажется, что подобная ситуация быта пережита русскими в начале 90-х гг. прошлого века (во всяком случае, я знаю немало людей, мироощущение которых было схожим с этим, да и сам к ним отношусь). Тут, конечно, можно спорить, но я и не говорю, что эта ситуация оказалась достоянием всех. Кому-то повезло больше, кому-то меньше. Мы достаточно долгое время чувствовали себя "побеждёнными", ну, а потом решили как-то выкручиваться из сложившегося положения. Как говорил Левинсон из фадеевского "Разгрома", "надо было жить и исполнять свои обязанности".
Вдруг выяснилось, что наша ситуация слишком похожа на ту, которую описывал Мицкевич. Потеря привычной с детства независимой (условно говоря) страны, переход к какой-то "Конгресувке" (так в 1815-1831 гг. называли полузависимую Польшу, границы которой определил Венский конгресс, а формальным монархом стал русский царь) с её, как сказали бы деятели вроде автора политических детективов Проханова, "оккупационным правительством", безнадёжные попытки что-то такое неуловимое себе вернуть... Именно неуловимое, так как спросите любого коммуниста-оппозиционера, хочет ли он опять увидеть "обкомы, райкомы, горкомы" и партраспределители, и он точно скажет - "нет!". "Ужель тебе этого жалко? - Ни капли не жалко, ничуть!" - как пел когда-то Галич. Но в смысле освоения этой ситуации культурой "почвы" за прошедшие полтора десятилетия не сделано ровным счётом НИЧЕГО.
Тем не менее, во всей этой истории в конце концов выясняется, что "сортир" (технологическая составляющая) в естественном и живом мире прошлого всё-таки был, но "провалился". Из-за плохой организации и слабых способностей. Вот поляки, к примеру, чтят пламенного инсургента Мицкевича, но в их памяти остался и "оккупационный" (то есть поставленный русскими) варшавский городской голова Сократ Старынкевич, при котором в будущей столице, наконец, появилась канализация. Его помнят немногие, но, возможно, он сделал для Варшавы больше, чем какой-нибудь храбрый повстанец Ромуальд Траугутт.
Вот в этом всём и состоит главный урок Мицкевича, который должен быть усвоен русской культурой. Если мы хотим чему-то там успешно противостоять и сохранять идентичность, то ставку нам нужно делать на "вечное", а не на "преходящее". Следует "косить" под пастушков, а не под разгромленную армию и партизанские отряды неуловимых мстителей. А тем временем, тихо и без истерик - активно воспринимать то полезное, что принесли с собой "победители". И, в конце концов, сделать так, чтобы и у нас сортиры больше не проваливались.