Из "стола"
Старая, начатая ещё в Вильне в 1999 г. статья. Осталась незаконченной из-за "финансовых проблем", типа. И, отчасти, утраты интереса к теме.


ОКТЯБРЬСКАЯ ТРАВМА
Революция 1917 г. в идеологических концепциях российской публицистики



Чем, какими интеллектуальными запросами жила и живет русская публицистика, русская гуманитарная наука, даже та жалкая, пришибленная советским прошлым, лакейская псевдо-литература, которая вылезла из подполья после падения коммунизма? Что волнует этих литераторов "переходного периода"? Каково наше национальное сознание, проступившее на поверхности кипящей массы в большом плавильном котле "реформ"?
На первый взгляд, русское мышление далеко ушло от дискуссий 1991 г. Тогда автору этой статьи показалось, что главной задачей интеллектуальных споров "западников", "славянофилов" и черт знает кого еще стала попытка спасения от колоссальной психологической травмы, мощнейшей, небывалой травмы 1917 г. Все взаимные обвинения, в сущности, состояли в том, что оппоненту приписывалась главная роль "интеллектуального вдохновителя", "союзника" Ленина, Сталина, Брежнева (или "проклятых капиталистов").... Социальная среда оппонента объявлялась ответственной за 1917 г. Тогда все это было явно и, как говорится, "однозначно". Казалось бы, с тех пор должна была наступить какая-то развязка, какой-то перелом.
Но национальное сознание молчит. Изменились методы рассуждения, направления и акценты споров. Однако тема все та же. Можно сказать, что нация хаотически ищет пути преодоления травмы и, в конечном счете, способы собственного выживания. Но возможно ли такое выживание с таким идеологическим багажом? Ответом на этот вопрос может быть общее описание интеллектуальной панорамы современной русской мысли, так или иначе зациклившейся на теме советского опыта.
Цель данной работы – простое, не претендующее на полноту, описание тех концепций революции 1917 г., которые царят в головах нашей интеллектуальной элиты. Думается, это лучшая иллюстрация того, как возможно дальнейшее существование России и на каких путях, скорее всего, она окажется.
Приведу один пример. В середине 40-х гг. польский публицист Александр Бохеньский написал весьма важную для тогдашней интеллигенции его страны книгу "История глупости в Польше". В ней он подверг обстоятельнейшей критике распространенные среди польских историков объяснения гибели Речи Посполитой, которые сводились к "предательству короля", "заговору великих держав", "слабой армии" и т.п. Бохеньский убедительно показал, что страну к гибели привели не внешние факторы, а потрясающая безответственность, беспечность и неграмотность ее политической элиты, которая – как ни печально – ярко выражала национальный характер. Более того, считал он, те же самые идеи, которые погубили старую Польшу, продолжают упорно воспроизводиться в общественном сознании поляков и влиять на их мировосприятие. А затем – на решения, принимаемые руководителями страны. Задача польской интеллигенции состояла в том, чтобы преодолеть и изжить эти идеи, и, как показывает нынешняя история Польши, судя по всему, хотя бы частично это сделать удалось.
Надо сказать, что руссское сознание не менее зашоренно и зацикленно на некоторых весьма своеобразных идеях. Спектр их широк, они часто противоречат друг другу, но странным образом уживаются в головах интеллектуальной элиты. Можно по-разному относиться к "Русофобии" И.Р.Шафаревича (я, например, не могу согласиться со склонностью ее автора подчеркивать узкоэтнический характер той группы интеллектуалов, о которой он пишет), но в одном эта книга стоит вне всякой критики: она фиксирует наличие в нашей публицистике мощнейшего идейного потока, третирующего Россию и все русское. Однако, на мой взгляд, это лишь идеологическая частность, и она не одна.
В своем интервью Би-Би-Си летом 1987 г. А.И.Солженицын отметил, что прямые последствия французской революции 1789 г. сказывались в этой стране около ста лет. По его мнению, российская революция, более мощная по своему воздействию, будет оказывать влияние на все стороны нашей жизни значительно дольше. Нам невозможно уйти от этой темы.
Наше национальное сознание, как и сознание любой нации, мифологизировано. Какими мифами живет сегодняшняя Россия? Каковы их перспективы?
К мысли написать эту статью меня привела долгая дискуссия с одним моим старым другом относительно книги Суворова "Ледокол". В ходе нашего спора выяснилась довольно простая вещь: на вопрос, прав или не прав Суворов, можно ответить, лишь четко определив свои взгляды на то, что за общество представлял собой СССР в 1917-1941 гг. и, в конечном счете, на то, что же все-таки произошло в 1917 г. и почему. Таким образом, нам не остается ничего другого, как присоединиться к одному из национальных мифов. Ниже я постараюсь их перечислить и дать им краткие комментарии.
Употребляемый мною термин "миф" не несет какой-либо моральной окраски. Если я говорю о мифологическом сознании элиты, это не значит, что я его осуждаю, объявляю ложным и т.п. В данном случае под мифом понимается концентрированное, эмоционально убедительное выражение идеологии данной части интеллектуалов, и не более того. Историческое сознание во многом мифично. Все помнят строки Пастернака об историке, как "пророке, предсказывающем назад". Между тем за этой своеобразной метафорой кроются отголоски философского образования самого Пастернака, который учился у представителей баденской школы в философии истории. И, в сущности, роль историка часто сводится к роли пророка, или, говоря грубее, оценщика событий. То, какие способы оценки он применяет и как, будет предметом этого небольшого исследования.

1. Миф победителей. "Идеальный шаблон" и его отрицание.

Речь в этой главе будет о том, как видели 1917 г. и все последующее сами большевики.
Конечно, можно пойти на поводу "честного историзма" и сразу сказать, что точка зрения большевиков, их концепции революции менялись на протяжении первых лет советской власти. Победило своеобразное видение Сталина и сталинцев. Но, говоря так, мы уже отчасти присоединяемся к определенному мифу – мифу, противопоставляющему "старую гвардию" Сталину. Не будем же этого делать.
Вполне разумным будет сказать, что та концепция революции, как она сложилась к 1985 г., и есть идеальный шаблон советских коммунистов. Проиграли те концепции, которые были слабее. Следовательно, образ революции из "Истории КПСС" – хорошо известного советским студентам "кирпича" – и есть та идея, к которой шел советский социализм. Тем более, что принципиально концепции "Уроков Октября" Троцкого и "Истории КПСС" Минца ничем не отличаются. Как бы ни шикали сейчас на меня знатоки и комментаторы этих текстов, я убежден в одном - они рисуют в целом сходную картину происхождения русской революции.
Вот как она выглядит в самых общих чертах. С середины 19 в. в России, как и везде в Европе, начал расти промышленный пролетариат, развиваться капитализм. Степень капиталистической эксплуатации была чрезвычайно высока. При этом "царская власть" не отвечала внутренним потребностям страны, она была феодальной, архаичной. Посему она не устраивала и саму молодую буржуазию. Таким образом, в России развивались революционные противоречия – во-первых, между буржуазией и феодальной верхушкой царизма, во-вторых, между буржуазией и пролетариатом. Степень эксплуатации была невыносимой, поэтому пролетариат стремился к революции. Возникла передовая революционная партия – РСДРП с ее вождями. В революции 1905 г. буржуазии удалось решить свои основные проблемы, царская верхушка поделилась с ней властью, хотя лишь частично. Однако пролетариат ничего не получил и должен был продолжать борьбу, так как степень эксплуатации еще выросла. Война довела его (и загнивающее российское государство) до новой революции, сначала буржуазной – капиталисты стремились к полной власти над страной, но были слишком слабы (теория России, как "слабого звена"), а затем и социалистической, к которой Россию привела великая и мудрая РСДРП во главе с Лениным (Троцким, Сталиным и т.п.). После чего наступил большевистский рай и трагическая история кончилась.
Так выглядит, в самом грубом виде, основная концепция.
Но, как ни удивительно, она оказалась чрезвычайно живучей. Более того, можно предполагать, что партийные идеологи все же до определенного периода активно работали с белоэмигрантской мыслью, вставляя в свою концепцию целые куски из "вражеских" исследований (естественно, сильно измененные и прокомментированные в своем идеологическом ключе). И даже не при самом внимательном анализе видно, что мысли "красных", "белых" и прочих вращаются вокруг двух основных тем: происхождения революции и советского опыта. При этом очень часто идеи обоих лагерей переплетаются, проникают в самые сердцевины идеологий, оказывают влияние друг на друга.
Я начну с предпосылок революции. Тема эта до сих пор достаточно эмоциональна, хотя ее значение несколько затушевано. Тем не менее, публицист, некоторым образом ответивший на вопрос о происхождении революции, выбирает для себя один из существующих мифов и движется в его русле.
Что же представляет собой концепция происхождения революции? Если подойти к этому вопросу формально и несколько упрощенно (в дальнейшем мы увидим, что такой "грубый" подход себя оправдывает), то ее можно рассматривать, как набор положений, с которыми можно соглашаться, не соглашаться или принимать их только частично.
Таким образом, нам остается лишь привести набор этих положений. Большевики утверждали, что:
1. Положение в России до 1917 г. характеризовалось высочайшей степенью эксплуатации населения ("рабочих и крестьян") властью и буржуазией.
2. Власть, царский режим, был оторван от народа, не осознавал его реальных чаяний и запросов (вплоть до задержки технического прогресса). Режим был архаичен и неповоротлив.
3. При этом русская буржуазия была достаточно слаба, чтобы удержать всю власть в своих руках, в связи с чем Россия представляла собой "слабое звено в цепи империалистических держав".
4. В России существовал сознательный пролетариат, хотя и малочисленный. Но степень его революционной сознательности была выше, чем в странах Запада.
5. Этот пролетариат создал свою революционную партию, которая и сыграла главнейшую роль в победе социализма.
6. После победы революции жизнь пролетариата и трудового крестьянства значительно улучшилась.
На теме дальнейшего советского опыта мы пока останавливаться не будем, поскольку его описание представляет собой следствие одного из многих ответов на вопросы о происхождении революции.
Вышеприведенные шесть утверждений я называю "идеальным шаблоном" или "каноном". Большевики победили в революции 1917 г., и, в общем, плохо ли это или хорошо, имели право диктовать свою волю, в том числе идеологическую. Все остальное, в том числе мнения противников, суть лишь комментарии к "идеальному шаблону" и попытки опровергнуть его положения.
В той или иной форме все эти утверждения встречаются в обширнейшей советской идеологической, исторической и даже художественной литературе.

2. Гипотетический "идеальный антишаблон".

По всей видимости, мы можем позволить себе чисто формальную операцию, связанную с конструированием некоей идеологии, которая полностью отвергает все утверждения большевиков. Думается, для нас не важно, существовала ли такая идеология в реальности. Важнее, что такой набор предположений о происхождении революции 1917 г. тоже возможен.
Выглядит наш гипотетический "идеальный антишаблон" следующим образом:
1. Степень эксплуатации в России была не выше, чем на Западе, а во многом и ниже.
2. Царский режим был народен по преимуществу (возможны отдельные недостатки), традиционен и полностью соответствовал русским условиям.
3. В данном случае возможно два отрицательных ответа: 1) буржуазия была ничуть не слабее западной; 2) буржуазии в западном смысле слова в России вообще не было. Сама Россия была одной из сильнейших стран Европы и мира.
4. Пролетариат был малочисленным, несознательным, только что пришедшим из деревни.
5. РСДРП возникла в кругах интеллигенции (вариант – еврейства, масонства и т.п.), была оторвана от народа и исполняла чей-то заказ (в данном случае возможна масса вариантов).
6. Приход большевиков к власти погрузил Россию в пучину хаоса и привел к полному развалу экономики, культуры, частной жизни.
Каково эмоциональное настроение "идеального антишаблона"? На мой взгляд, это все же реальное настроение части белой эмиграции, особенно военных. По их мнению, существовала почти идеальная страна – Российская империя. В ней жил несознательный деревенский пролетариат, который можно было легко спровоцировать на бунт именно из-за его несознательности. Где-то за рубежом враги России (нужное подставить) создали партию, которая это сделала. Результат – страна погибла, освободив место своим зарубежным конкурентам.
К набору "акторов" (если можно так выразиться), помимо пролетариата, власти и революционной партии, здесь добавляется внешняя сила – скажем, финансовые круги США или еврейские заговорщики, или немецкий генштаб. Позиция приверженца "антишаблона" может быть критичной по отношению к режиму, оказавшемуся неспособным спасти страну от внешнего врага, сыгравшего в хитрую игру. Тогда этот предполагаемый апологет должен перейти к принятию пункта 2 большевистских утверждений – о разрыве между властью и народом, об архаичности режима. Таким образом, "идеальный антишаблон" нестоек, он моментально превращается в нечто иное.
Для того, чтобы сделать эту идеологию устойчивой, необходимо, вероятно, создать теорию "честной" и "христианской" России, которая пала в борьбе с нечестными, дьявольски изощренными противниками. Однако такая теория будет прямым заимствованием из (о, ирония судьбы!) идеологии польских националистов середины 19 в. (между восстаниями 1831 и 1863 гг.): разделенная Польша уподоблялась распятому Христу среди европейских народов и, по мнению националистов, должна была вскоре воскреснуть.
Итак, от "идеального антишаблона" можно перейти либо к политической теории слабости национальной элиты, либо к чисто романтическому консерватизму, забывающему о реальности. Либо политика, либо романтическая литература "твердолобых" монархистов – иного выбора, видимо, нет. Не следует при этом забывать, что литература "консервирует" многие взгляды и идеи, донося их до людей в те моменты, когда они начинают пользоваться спросом.

Глава вторая. Разложение "идеального шаблона".

Автор данной работы принадлежит к поколению, которое встретило горбачевскую "перестройку" на первых курсах университетов и институтов, которое имело возможность наблюдать, как рушился и распадался "идеальный шаблон". Происходила переоценка ценностей. Однако, насколько можно понять, большинство концепций, противостоящих "идеальному шаблону", было создано практически сразу после его появления, что, в общем, иллюстрирует наш основной тезис о том, что любая политическая идеология должна, помимо прочего, подвергаться формально-логическому анализу. Любой идеологический тезис всегда предполагает: 1) антитезис; 2) синтетический тезис, примиряющий обе крайности и 3) несколько в той или иной мере акцентированных высказываний, подтверждающий одну из трех (или более) высказанных точек зрения. Если эти высказывания, опровергающие тезис, не обнаруживаются в реальности, это не значит, что их не следует анализировать. Анализ политических идеологий предполагает и анализ теоретически возможных высказываний.
Итак, я подчеркиваю, что разложение "идеального шаблона" представляет собой совершенно естественный процесс. Оно начинается в обычном сомнении в правоте того или иного тезиса. Предположим (для чистоты логического эксперимента), что при этом все остальные тезисы принимаются на веру, не критикуются.
Приступая к анализу разложения "идеального шаблона", мы должны отметить, что некоторые утверждения из его группы более эмоционально окрашены и вызывают у критиков больший интерес, нежели все остальные. Тем не менее мы начнем "изымать" тезисы просто в арифметическом порядке, чтобы лишний раз продемонстрировать, какие причудливые сплетения возможны на таком пути.

2.1. Изъятие тезиса 1. Обычная степень эксплуатации/отсутствие эксплуатации.

Предположим, что некий идеолог отказывается от первого тезиса – о чрезмерной эксплуатации пролетариата и крестьянства в России. Обычный читатель может сказать, что это совершенно непоказательная интеллектуальная спекуляция. Он, как всегда, ошибется. В сущности, подобная операция очень интересна. Она принадлежит к числу наиболее изощренных ходов, призванных спасти (или уничтожить) всю концепцию.

(на этом рукопись временно обрывается)