Entry tags:

рса

РОМАН С АЛКОГОЛЕМ-5
Этот кусок я намеренно публикую в открытом доступе, он всё-таки не относится к личным воспоминаниям, скорее, к культурологическому бла-бла. Так что пусть народ почитает, оценит. Может, мысли какие выскажет.

Кусок плохо обработан, но пока не до того. Не обессудьте.



5. Контекст

По ходу просто никак нельзя не обойтись без того, чтобы не затронуть одну тему. Эта тема – роль и место алкоголя в русской культуре. Она, конечно, необъятна, и я пройдусь лишь по верхам. Так сказать, по её крайним точкам. Кто интересуется, может сам заняться этой проблемой.

На мой взгляд, эта самая роль спиртного в классической литературе до безобразия преувеличена современными комментаторами. Более того – алкогольная тема начала нагнетаться примерно с конца 50-х гг. и к моменту начала наших штудий превратилась в навязчивую.

Действительно, если быть честными – что такого "воспевающего алкоголь" было в русской культуре, скажем, до 1917 г.? Честно говоря, я могу вспомнить только Блока с его:

Так жили поэты. Читатель и друг!
Ты думаешь, может быть,- хуже
Твоих ежедневных бессильных потуг,
Твоей обывательской лужи?

Нет, милый читатель, мой критик слепой!
По крайности, есть у поэта
И косы, и тучки, и век золотой,
Тебе ж недоступно все это!..

Ты будешь доволен собой и женой,
Своей конституцией купой,
А вот у поэта - всемирный запой,
И мало ему конституций!

Пускай я умру под забором, как пес,
Пусть жизнь меня в землю втоптала,-
Я верю: то бог меня снегом занес,
То вьюга меня целовала!

Здесь, действительно , этакая пощёчина общественному вкусу. Мол, страдающий от бодунов и отравлений поэт стоит намного выше обывателя. Судя по тому, что удалось за эти годы понять, перед нами совершенно нехарактерный для "старой России" подход. Это не значит, что в царской империи не пили – пили, и ещё как! Но, надо признать, никто не считал пьяницу героем, страдальцем и жертвой проклятого режима. "Валяться в луже" – это "фи". Причём как для высокоинтеллигентного столичного рифмоплёта, так и для среднего крестьянина, который к "питухам" относится с не меньшим презрением.

Даже такой "анфан террибль" русской литературы, как Александр Тиняков, ни строчки не посвящает алкоголю как таковому. Секс, извращения, покойники, фекалии, аморальность вообще – это пожалуйста. А про спиртное – ни-ни. Не наша тема.

Всякие там герои классики – цирюльник из повести "Нос" или чиновник Мармеладов (странная какая фамилия, однако) – они ведь просто пьяницы, без малейшего проблеска "мирового протеста" и даже, можно сказать, без элементарного разума в его интеллигентском понимании. Впервые в советской литературе страдающий алкоголик-философ, предшественник Вени Ерофеева, появляется, как я понимаю, на страницах "Кондуита и Швамбрании":

"О, швамбране, — сказал страшным голосом Кириков, — вы неосторожно прикоснулись к тайне моей утлой жизни, к ране моей души...
— Вы разве душевнобольной? — спросил Оська. — Вы из сумасшедшего домика?
— Я чист душой и ясен разумом, — сказал Кириков, — но я несправедливо обойден людьми и властью. Я оскорблен и унижен. Но я страдаю во имя блага человечества. Клянитесь, что вы не разгласите моей тайны, и я сохраню вашу — вашу тайну, тайну Швамбургии...
— Швамбрании, — опять поправил Оська.
Потом мы поклялись. Кириков поднес к нашим лицам фонарь, и мы торжественно обещали молчать обо всем до смерти.
— Так слушайте же, братья швамбране! — воскликнул Кириков. — Я последний алхимик на земле. Я — Дон-Кихот науки, а это мой верный оруженосец. Я открыл эликсир мировой радости. Он делает всех больных здоровыми, всех грустных — весельчаками. Он делает врагов друзьями и всех чужих — знакомыми.
— Это вы так играете? — спросил Оська. На это Кириков, обозлившись, ответил, что его эликсир — не игра, а серьезное научное открытие. В пещере, оказывается, помещалась лаборатория эликсира. Алхимик сказал, что через год, когда он закончит последние опыты, он опубликует свое открытие. Тогда он роскошно отремонтирует весь дом, проведет электричество и самый верхний этаж целиком отдаст нам под Швамбранию. Но пока мы обязаны молчать, молчать и молчать.
— И мой эликсир, — закончил алхимик Кириков, — эликсир мировой радости, я назову в честь моих молодых друзей: эликсир «Швамбардия».
— Не Швамбардия, а Швамбрания! — рассердился наконец Оська. — Выговорить не можете, а еще алфизик!
— Не алфизик, а алхимик! — так же сердито сказал Кириков.
Мы были еще несколько раз гостями алхимика. Алхимик Кириков и его ассистент Филенкин оказа¬лись при свете людьми очень гостеприимными. Они посвящали нас в свои успехи и с охотой слушали наши швамбранские новости. Алхимик даже помогал нам управлять страной Большого Зуба. Швамбрания процветала".

Этакий Омар Хайям большевистской России, вдобавок успешно управляющий тайной страной… Конечно, говоря о Кассиле, как о первом обратившем внимание на такие типажи, мы несколько лукавим. Никак нельзя обойти Сергея Есенина, который сделал для романтизации алкоголизма максимум возможного.

При этом, как ни странно, Есенин в своих стихах скорее жалуется на тяжкую долю алкоголика. Пресловутый "Чёрный человек", по-хорошему, может только отпугнуть от винопития – "как рощу в сентябрь, осыпает мозги алкоголь" и вообще тема галлюцинаций (которые в наши продвинутые времена почему-то ласково называют "глюками") кого хочешь сделают трезвенником, если подходить непредвзято. Да и удивительный, понятный исключительно тем, кто хорошо пьёт (или пил) образ: "голова моя машет ушами, как крыльями птица". В остальном алкоголизм у него, как и у всех русских классиков, перемешивается с навязчивой темой полигамии… Тем не менее, у Есенина есть ровным счётом одно стихотворение, которое, при всей стыдливой скромности крестьянского сына (который знает, что пьяницей-то быть нехорошо) можно счесть чистой романтизацией, хоть и с некоторой поправкой на ситуацию катастрофы. Позволю себе процитировать его здесь целиком:

Снова пьют здесь, дерутся и плачут
Под гармоники желтую грусть.
Проклинают свои неудачи,
Вспоминают московскую Русь.

И я сам, опустясь головою,
Заливаю глаза вином,
Чтоб не видеть в лицо роковое,
Чтоб подумать хоть миг об ином.

Что-то всеми навек утрачено.
Май мой синий! Июнь голубой!
Не с того ль так чадит мертвячиной
Над пропащею этой гульбой.

Ах, сегодня так весело россам,
Самогонного спирта — река.
Гармонист с провалившимся носом
Им про Волгу поет и про Чека.

Что-то злое во взорах безумных,
Непокорное в громких речах.
Жалко им тех дурашливых, юных,
Что сгубили свою жизнь сгоряча.

Где ж вы те, что ушли далече?
Ярко ль светят вам наши лучи?
Гармонист спиртом сифилис лечит,
Что в киргизских степях получил.

Нет! таких не подмять, не рассеять.
Бесшабашность им гнилью дана.
Ты, Рассея моя... Рас... сея...
Азиатская сторона!

По- моему, это был первый серьёзный шаг к "русскому Хайяму". Всё остальное было в сравнении с такими стихами ничто. И тут уже появился родовой признак "русского Хайяма" – желание пить вызывает не лицемерное исламское общество, не несчастная любовь и вообще стремление к наслаждениям, а неправильное устройство окружающего мира. Сначала – "политический режим большевиков", а потом и вообще ВСЁ. Включая Трон Господень и сферы, за которые отвечают семь чинов ангельских. То, что пьянство – это медленное самоубийство, любому объективному наблюдателю понятно. И вот "русский Хайям" делает это самоубийство привлекательным и желанным. Характерно, что "есенинщина" в 20-е гг. проявлялась не только в демонстративном пьянстве, но и в массовых самоубийствах как таковых (на эту тему даже есть специальные исследования). Дьявол долго искал эстетичную форму для своих затей и, наконец, нашёл её в "есенинщине". Хотя, конечно, никакой вины Есенина тут нет, таково было, говоря словами учителя из повести Н.Огнева "Дневник Кости Рябцева", количественное многообразие эпохи.

Между тем, именно Есенин пробил в русском сознании какую-то дыру. Большевизм поначалу (пока Сталин не изобрёл массовые социальные технологии) предлагал значительной части русского населения попросту сдохнуть. Население же ответило удивительной любовью к жизни – парадоксальным образом, путём массового и повального пьянства оно отодвигало свой неминуемый конец под пулями "понаехавших" ГПУшников. "Люди и так самоубиваются, а с дурных - какой спрос? Пусть себе жрут ханку". Это была такая форма социальной мимикрии: не надо меня к стенке, я уж как-нибудь САМ сопьюсь…

Кровожадно вопия,
Высунули жалы -
И кровиночка моя
Полилась в бокалы.

Погодите - сам налью, -
Знаю, знаю - вкусная!..
Ну нате, пейте кровь мою,
Кровососы гнусные!

А сам - и мышцы не напряг
И не попытался сжать кулак, -
Потому что кто не напрягается,
Тот никогда не просыпается,
Тот много меньше подвергается
И много больше сохраняется.

Ну, о Высоцком мы отдельно скажем немного ниже.

Так вот. После разоблачения "культа личности" пьянство вдруг становится не только романтичным, овеянным славными мифами, но и символом свободы. Думаю, потому, что оно почему-то считалось "пережитком капитализма" и при коммунизме подлежало полной ликвидации. Вадим Шефнер в "Девушке у обрыва" сделал гениальную зарисовку такой вот гипотетической ситуации – в отрывке о Чепьювине:

"Он повел меня на кухню, а из кухни - в небольшую пристройку. Там сильно пахло чем-то. Запах был какой-то странный - и неприятный, и в то же время чем-то приятный. На старинной электрической плите стояли объемистые баки,тянулись трубки. Из одной трубочки в пластмассовую миску капала пахучая жидкость.
- Что это? - спросил я. - Химическая лаборатория?
- Она самая, - бодро ответил старик, отливая из миски в стакан жидкость и протягивая мне.
Я медлил, начиная подозревать самое худшее.
- Да ты бери, пей. Как слеза! К своему будущему дню рождения гоню. Выпей ты, а потом и я хватану!
- Вы - Чепьювин! - воскликнул я. - Как несовместимо это с вашим почтенным возрастом!
- Пей, - ласково повторил старик. - А то обидишь меня.
- А вы скажете мне бранные выражения?
- Скажу, скажу. Только пей. Все скажу.
Решив пожертвовать своим здоровьем для науки и не желая обижать старика, я сделал несколько глотков. Сперва мне было противно, но затем это чувство начало проходить.
- Пей да закусывай! - отечески сказал Смотритель, сунув мне в руку кусок сыра.
Я закусил и, чтобы не обижать старика, выпил стакан до дна. Мне стало совсем хорошо и весело. Это было новое состояние души и тела. Затем выпил и старик, и мы вернулись в комнату.
……
- Вы мне обещали обругать меня некоторыми фольклорными словами, - напомнил я старику.
- Это пожалуйста, это мы за милую душу, - ответил Чепьювин. - Этого добра я много помню. Бывало, дед мой как начнет загибать, а я запоминаю.
И Смотритель действительно стал произносить бранные слова, а я их повторял, - и мой карманный микромагнитофон записывал".

Уж и не знаю, писал это автор всерьёз или катался со смеху от самого ощущения грозового сарказма… Тем не менее, алкоголь в 60-е гг. начинает вязнуть в зубах у русской литературы. Это и Высоцкий, и Галич, и Ерофеев, и Окуджава, и Вампилов, и много-много кто ещё. Алкоголь оказался "последним прибежищем мыслящего человека", что, в общем, на фоне прилизанных комсомольских пуделей выглядело даже эстетично.

Дело Есенина триумфально завершил Владимир Высоцкий, в той или иной степени посвятивший алкоголю, думаю, этак 30% своих произведений. Здесь уже нет есенинской стеснительности, есть констатация унылого факта:

Мы тоже дети страшных лет России –
Безвременье вливало водку в нас!

Это, конечно, была фронда… Какое там безвременье при Брежневе!? (хотя общественное восприятие было именно таким). Пить в 1932 г. и пить в 1978 г. – это же небо и земля… А однако ж…

Я не буду цитировать Высоцкого с его навязчивой темой романтизации алкоголизма. Я просто отмечу, что тема "самоубийства-мимикрии", появившаяся у Есенина, здесь продолжена и доведена до логического апофеоза.

Вьюги стонут, поют,- кто же выстоит, выдержит стужу!
В прорубь надо да в омут,- но сам, а не руки сложа.
Пар валит изо рта - эк душа моя рвется наружу,-
выйдет вся - схороните, зарежусь - снимите с ножа!
Снег кружит над землей,
над страною моей,
мягко стелет, в запой зазывает.
Ах, ямщик удалой
пьет и хлещет коней,
а непьяный ямщик - замерзает.

Ощущался ведь какой-то удивительный дефицит всего. Или, как писал один наш знакомый в 1986 г.:

Но так хочется веры, что верую я
Ночью – в женщину, утром – в газету, а днём
Всё молюсь я за тех, кто стоит у руля
И боюсь я за тех, кто не пьёт за рулём…

Иными словами, вся "духовная работа" русской литературы после 1956 г. свелась к простой вещи – доказать, что пьянство есть вещь вполне нормальная для русского человека, ни в коей мере никем не осуждаемая, и вообще героическая форма выражения социального протеста. Где алкоголь, там и кладбище, да ведь и на кладбище тоже ходят, можно сказать, в знак протеста, на Пасху. Ведь коммунизм перечеркнул смерть, смерти нет, ребята, как и жопы, кстати. Слово есть, а смерти нет. Как спел ещё один бард, впоследствии, кстати, большой советский патриот:

Четверть века в трудах да в заботах я,
Все бегу, тороплюсь да спешу.
А как выдастся время свободное –
На погост погулять выхожу.

Там, на кладбище, так спокойненько,
Ни врагов, ни друзей не видать,
Все культурненько, все пристойненько –
Исключительная благодать.

Нам судьба уготована странная:
Беспокоимся ночью и днем,
И друг друга грызем на собраниях,
Надрываемся, горло дерем.

А на кладбище так спокойненько,
Ни врагов, ни друзей не видать,
Все культурненько, все пристойненько –
Исключительная благодать.

Друг на друга мы все обижаемся,
Выдираемся все из заплат,
То за лучшую должность сражаемся,
То воюем за больший оклад.

А на кладбище так спокойненько,
Ни врагов, ни друзей не видать,
Все культурненько, все пристойненько –
Исключительная благодать.

Ах, семья моя, свора скандальная,
Ах, ты, пьяный, драчливый сосед,
Ты квартира моя коммунальная –
Днем и ночью покоя все нет.

А на кладбище так спокойненько
Среди верб, тополей да берез,
Все культурненько, все пристойненько,
И решен там квартирный вопрос.

Вот, к примеру, захочется выпить вам,
А вам выпить нигде не дают,
Все стыдят да грозят вытрезвителем,
Да в нетрезвую душу плюют.

А на кладбище так спокойненько,
От общественности вдалеке
Все культурненько, все пристойненько,
И закусочка на бугорке.
……
Старики, я Шекспир по призванию,
Мне б «Гамлетов» писать бы, друзья.
Но от критики нету признания,
От милиции нету житья.

А на кладбище, по традиции,
Не слыхать никого, не видать,
Нет ни критиков, ни милиции –
Исключительная благодать.

К 1985 г. власть вдруг обратила внимание на то, что помимо ЦК, комсомольских пуделей да болонок и армии культурных пролетариев имеется целый мир, живущий какой-то своей особой жизнью, давным-давно отгородившись от официоза спиртовой завесой. Это был, однако, ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ РЕСУРС. И его нужно было швырнуть в биореактор "ускорения человеческого фактора". Тут-то всё и завертелось…

Именно таким был контекст моей (и не только моей) личной истории, которую я описываю в этом "сочинении". В 1985 г. мы вступали именно в такой мир, каким бы странным он ни казался тем, кто теперь считает, что "Советский Союз был волшебным земным раем". Тут ведь тонкость в чём? Да в простой логике дьявольской подмены: сначала алкоголь стал формой протеста, топливом романтических подвигов, а потом к нему просто ПРИВЫКЛИ. Наркотик, он ведь и есть наркотик, пусть даже слабый. И на него подсаживаются. А уж потом свою зависимость объясняют чем угодно, благо, ХХ век предложил русскому человеку целую кучу таких объяснений, хоть задницей их ешь. Вот в чём главная засада-то... Вот в чём контекст…

(продолжение следует)