Посвящается нашим "революционерам-троцкистам"
Я надеюсь, что стандартных и тупых реакций не будет.
Но это не для политкорректно-слабонервных.
Хотя, отчасти, правильно...



Ярослав СМЕЛЯКОВ

ЖИДОВКА

Прокламации, забастовки,
Пересылки огромной страны.
В девятнадцатом стала жидовка
Комиссаром гражданской войны.
Ни стирать, ни рожать не умела,
Никакая не мать, не жена.
Лишь одной революции дело
Понимала и знала она.
Только мысли, подобные стали,
Пронизали ее бытие.
Все враги перед ней трепетали,
И свои опасались ее.
Неопрятна, как истинный гений,
И бледна, как пророк взаперти...
Никому никаких снисхождений
От нее никогда не найти.
Брызжет кляксой чекистская ручка,
Светит месяц в морозном окне,
И молчит огнестрельная штучка
на оттянутом сбоку ремне.
Но по-своему движутся годы,
Возникают базар и уют,
И тебе настоящего хода
Ни вверху, ни внизу не дают.
Время все-таки вносит поправки,
И тебя еще в твой наркомат
Из полезной, но долгой отставки
С уважением вдруг возвратят.
В неподкупном своем кабинете,
В неприкаянной келье своей
Простодушно, как малые дети,
Ты допрашивать станешь людей.
И начальники нового духа,
Веселясь и по-свойски грубя,
Безнадежно отсталой старухой,
Наконец, посчитают тебя!
Все мы стоим того, что мы стоим,
Будет справлен по-скорому суд,
И тебя самоё под конвоем
Неизвестно куда повезут.
Никакой самой малой поблажки —
Одинаков железный режим.
Проститутки, торговки, монашки
Окружением станут твоим.
Никому не сдаваясь, однако, —
Ни письма, ни посылочки нет, —
В полутемных и низких бараках
Проведешь ты четырнадцать лет.
И старухе, уже востролицей,
Сохранившей свой яростный взгляд,
В подобревшее лоно столицы,
Наконец, возвратиться велят...
В том районе, просторном и новом,
Получив, как писатель, жилье,
В отделении нашем почтовом
Я стою за спиной у нее.
И смотрю, удивляясь не слишком —
Впечатленьями жизнь не бедна —
Как свою пенсионную книжку
Сквозь окошко толкает она.