Дети почти всегда очень жестоки и мстительны. Они не умеют прощать. Они помнят все: косые взгляды и некстати сказанные слова, "воспитательные меры" и отказ от поцелуя, отобранную игрушку и нагоняй, полученный из-за оценок. Самое страшное, что дети не могут простить нам того, что мы не идеальны, мы такие, какие есть. Они мучаются нашим чавканием и не-атлетичной фигурой; акцентом и склонностью к безвкусным, на их взгляд, цветам; любопытством и стремлением научить их жить.
Самое страшное, что дети не согласны простить нам самую простую, казалось бы, вещь - нашу старость.

Родители - это "святое". Вырастили, выходили, поставили на ноги, приказали жить. "Святое" может болеть, может даже быть беспомощным, но оно не должно быть докучливым, тогда пропадает ореол "святости", уступая место раздражению, а то и боли.

Мои родители стареют. Им еще нет шестидесяти, но они сами записали себя в старики, и если говорят о путешествиях, то они добавляют: "а нам - в один конец". Мама, которая раньше терпеть не могла досужих пересудов, стала говорить о телевидении, личной жизни знакомых, болезнях и соседских собачках. Папа, если поднимает телефонную трубку (а я звоню каждый день, иначе нельзя), спрашивает: "что скажешь"? Как будто я знаю, что я должна сказать... Говорить не о чем, а ляпнешь что-нибудь лишнее, пойдут распросы и просьбы "перезвони, когда вернешься". А еще он стал по утрам петь жалобные песни, подолгу и громко, без слуха и голоса. Тексты придумывает сам.

Все встречи с ними похожи одна на другую: журнальный столик, уставленный едой, среди которой непременно будет холодец либо гефилте-фиш, либо и то и другое; тосты за здоровье, за маму, за папу, "за вас", "за тех, кого нет с нами", и утреннее похмелье.
Нас ждут. Нам готовят еду. Нас хотят видеть. Мне говорят: дай, я на тебя посмотрю. Когда так говорила покойная бабушка, мама на нее злилась.
Я не люблю ездить к родителям, не люблю этот возвращающийся к себе сюжет, эти жуткие застолья, на которых лучше жевать, чем говорить. Мне больно это видеть. Я все помню, поэтому больно.
Я знаю, что для стариков нет лучше времяпрепровождения, чем болтовня. Так они отвлекаются от погружения в себя. Но мне сложно простить родителям этот крест, который они сами на себя поставили, эту скуку, в которую они сами себя окунули, этот свет клином, который для них сошелся на тупых наших приездах.
Вот и выговорилась. Не для советов и сочувствия, а просто так, потому что совесть мучит. Ей, совести, не понять, как это я не могу родителям простить такой элементарной вещи, как старость, пусть даже преждевременная.