У нас перед домом возник божий одуванчик. Бабуся, лет весьма почтенных, очень маленького роста, очень худая, с очень прямой осанкой и смиренно сложенными руками. Видно, что красавицей была, но какое там уже, возраст. У бабуси очень интересное произношение. Она говорит с интонациями и жаргонными словечками европейской еврейки, а акцент у нее восточный. Слушать ее - сплошное удовольствие, ей до всего есть дело, и дело немалое.



Вот, скажем, идет подросток и курит.

-Дэточк, ты што там, куришь, да, дэточк? Вай-вай, жаль как. Тэбе не жаль, ты кайфуешь так, да? Твою бэдную маму жаль очень, ах как жаль. Она воспитывала-растила такого бохура, и што ей с этого сдалось? Вонючие сигареты, тохес вместо копф, попа вместо головы, как она с этим живет? Ты вырастешь, дэточк, кури, мучай свою абисэле жену, но не трогай маму, зачем ей это еврейское счастье?

"Дэточк" офигивает. Улицу надо пройти до конца, а бабуся следует за ним, и отчитывает чеканно, как диктор.

-Дэточк, знаешь, что я думаю? Земля полнится шлимазлами, и ты из их числа.



Или вот другой случай. Тетка тащит сумки. Русский она не понимает, но это даже к лучшему.

-У этих людей-таки есть деньги сходить на рынок, но таки нет денег купить каталку, и таки нет воспитания, попросить мужа: дорогой, вазьми, сумку, а?

А какое же это счастье, иметь столько еды, чтобы таскать ее как ишак? Даже ишаку нужна ласка, чтобы он таскал свой груз, а что получит эта женщина? Один цорес. Что, кроме цореса может получить женщина, таскающая столько сумок...



В разговорах с мужем, детьми, внуками и правнуками вся ее дикторская чеканность улетучивается. Голубица воркует над толстым немощным стариком с бездумными глазами, горлица расхаживает перед мощными дедами, а перед молодыми амбалами, ее внуками, грозною кошкою шипит, над правнуками бабочкой порхает.

Вот стоят они здоровой толпою посреди улицы. Большая семья, очень большая. Десятки человек. И каждый понимает, к кому она обращается, не называя имени.

- А ножку мы вот так положим... Так и что жена, будет операция? Позвони мне, да, я приду бульона сварить, ей никто такого не сварит... Ты жениться на ней будешь, на гойке этой? Скажи мне, я тебе мать, или тебя родила вон та собака, что у тебя нет мозгов... На тебе конфетку. Сейчас не ешь, подожди ужина. Дяди-тети пить будут, тебе не дадут, станет обидно - возьмешь конфетку. Слушай, что баба говорит, она знает... Ты с Ицхаком поздоровался, а он не ответил. Негодяй, да...



Шумит неумолчно, до вечера. А по вечерам долго расплетает косы, вдали от зеркала и от окна. Ее все равно видно, первый этаж, но шторы она занавешивает. И расплетая длинные седые косы, вздыхает она, так протяжно и долго, словно в этот вздох вложены все десятки лет ее жизни, и выдыхает она их ровно до того момента, когда юной, тонкой и звонкой, пустякам радовалась.



все-таки в бабушках жизни куда как больше чем в девушках. Это потому, что они ее видели.