А в первый день зимы – все вдруг наладилось! Обычно в этот день у Анны Штирлиц все разлаживалось, а сегодня вдруг наладилось. Анна Штирлиц была суеверна лишь на одну четверть, а на остальные три четверти Анна Штирлиц суеверна не была – она же изучала языки и плавание. Но подумала, что что-то определенно должно произойти.

Интересно – что? Думала Анна Штирлиц и скользила по направлению к метро. На голове у Анны Штирлиц была шапка. На шапке – снег. Снег был мокрый и тяжелый.
Анна Штирлиц вдруг отчетливо представила себе, как стоит она такая вся в белом, холодном посреди поля. Из головы у нее торчит морковка. На месте глаз – две пуговицы. Два нижних шара тоже никак не украшены.
Зато справа от нее, на снегу, лежит куртка. Красная. А слева – человек. Нет, не синий. Вполне себе живой человек.
Анна Штирлиц руками повернула верхний шар в сторону живого человека и сказала:
- У меня уши заложило. Заложи и ты свои.
- Почему ты со мной на ты? – удивилась сторона живого человека.
- Я обижусь и уйду.
- На что?
- На то, что ты меня не любишь.
- Тогда я тоже могу обидеться и уйти.
- А ты, интересно, на что?
- На то, что ты любишь меня.
- Хорошо, извини.
- Не извиню.
- "Извини" не в качестве прощения. А в качестве прощания.
Анна Штирлиц стряхнула с себя снег, подобрала красную куртку и побежала к кромке деревьев.

Вот она – тайна рождения Анны Штирлиц. Дочери своего отца.
Но это все позже. Пока – у Штирлица еще не родилась дочь Анна Штирлиц. И Штирлиц грустно грустит грусть и тоску.