Написал рассказ "из московской жизни".
Никакой на сей раз политики, исключительно о любви к тлену и пыли.
Почитайте, кому захочется.
Дом с галереями.
Галдарейка, рыжеватый снег,
небо в наступившем декабре,
хорошо и одиноко мне
на заставском замершем дворе.
Ольга Берггольц
I.
Молодой человек был франт, но задерживаться у его могилы все равно не следовало.
Сначала они шли очень быстро: ворота Тепличного кладбища с вычурной надписью «1907», первые ряды надгробий со скучными лицами позднесоветских обывателей на маленьких фотографиях («Дарья Петровна», «Роза Петровна», «Вера Петровна», дальше смотреть незачем), мятые венки на свежем холмике, пошловатые орденоносные силуэты мертвых адмиралов и прочих летчиков-испытателей. Даром что воскресенье, вокруг никого не было: только один раз, на той же центральной аллее Дане с Настей попался круглолицый, как похоронный блин, старик. Он громко рассказывал о чем-то в большой мобильный телефон с длинной антенной, наступив одной ногой на треснувшую плиту с полустершейся надписью «Сазонов».
- Как там у тебя, а? Не спи, не слышу, – недовольно крикнул он кому-то в трубку.
- С кем это он так громко беседует? Неужто с Сазоновым? – шепнул Даня барышне, и тут же прибавил шагу, чтобы она не засмеялась вблизи от шумного деда.
Еще три поворота, которые их не прельстили, а дальше началось то самое, за чем пришли – неуклюжие валуны старорежимных памятников, скорбящие каменные грации с библейскими изречениями на свитках, кудрявые немецкие надписи, помнящие буквально все о жизни лютеранских покойников. Здесь были чахоточные девицы, многодетные фрау и пожилые уважаемые скопидомы, невесть зачем уехавшие из родного Эрфурта и Гармиша в сомнительную Москву 1888 года. Да что там Москва – Даню особенно поразила одна могила, обитатель которой - если верить надгробию, некто Гюнтер Эрлангер - зимой 1901 года «умер в Рязани».
– Как нескладно, неловко было, должно быть, умирать зимой в Рязани, - сразу представилось ему. - Наверняка ведь он лежал в какой-нибудь затхлой гостинице на втором этаже, а кругом набросаны шубы, и таракан ползет, и суета. Снизу кричат: «Филька, беги за дохтуром, иностранцу плохо!».
И никто ни слова по-немецки.
А Настя уже вовсю фотографировала – то присаживаясь под темной рукой неприветливого ангела, благословлявшего вечный сон двухлетнего Пауля, то обходя поваленные памятники и натыкаясь на крошечные скамейки, сыпавшие трухой от первого же касания.
Немецкая смерть была торжественной, но несколько однообразной – тем более, что языка они не знали и оценить многочисленных заслуг усопших не могли. Полюбовавшись на суровое изваяние отличившегося в кампании 1813 года генерала с труднопроизносимым именем, запечатлев его со всех сторон и только что не щелкнув по мраморному носу, Настя потребовала повернуть домой. Даня с тоской посмотрел на бесконечные кладбищенские ряды впереди. А к нам заглянуть? а с нами повидаться? – словно бы приглашали его видневшиеся дальше камни и склепы наперекор капризной женской усталости. Но не тут-то было. Сейчас на него будут сердиться.
Но ведь это она уговорила его отправиться в гости к покойникам - поснимать, как она выразилась, неподвижную натуру.
- А давай повернем один раз, пройдем еще чуть-чуть, а уж потом назад?, – умоляюще сказал он.
Но за поворотом немецкие могилы вдруг кончились, и началось хаотичное довоенное общежитие. С прощальных фотографий смотрели, насупившись, красавицы Люси и Тамары, умершие в двадцать с небольшим то в 1935-м, то в 1940-м. Был там и какой-то «Павлик, наш любимый сын и комсомолец», неясно почему исчезнувший осенью 1932 года, и Сарра Рувимовна, многочисленные отпрыски которой, Лазарь, Эсфирь, Наум и Соломон, осиротели в 1930-м, но позже все равно по очереди заняли места вокруг матери. Потом был еще какой-то Василий Иванович Колыбелькин, ушедший под землю 86 годов от роду в августе 1928 года, а к настоящему моменту весь заросший крапивой и сныткой.
А дальше лежал франт.
Его могила была совсем заброшенной – не было ни сгнивших цветов, ни треснувшей скамейки, ни даже вросшей в землю банки или бутылки. Одна фотография на плите и обнявшая ее трава.
- Ты только посмотри на него! – сказал Даня, и Настя, едва взглянув, потянулась за спрятанной камерой.
Кудрявый молодой человек, в визитке и при бабочке, уставился на них с презрением. Обычно на могильных карточках нет ничего, кроме лица в траурном овале – но здесь можно было разглядеть непривычно много: за кадром угадывалась комната, слева от позировавшего покойника виднелось окно, полуприкрытое неведомого цвета кружевной занавеской. Но притягивали все-таки глаза. Принарядившийся мертвец держался самодовольно, с вызовом – я, дескать, пусть и помер, но выгляжу-то получше вас! И в самом деле: Данина мятая майка с английской надписью «Голосуй за Осла!» не шла ни в какое сравнение со строгой, судя по ветхому черно-белому снимку, визиткой идеального кавалера, специально, похоже, бросившего на лоб длинную темную прядь перед тем, как навечно застыть у окна.
- Вот ведь милый мальчик! Надо посмотреть, как его зовут, - Настя присела перед могилой.
- Мне он доверия не внушает, - угрюмо ответил Даня и демонстративно отвернулся.
Вот и на погосте не обошлось без интересного брюнета. Она бы еще и ушла к такому. Даром что кудри истлели.
А она уже отбрасывала сухие ветви и осторожно, локтем, сдвигала в сторону высокую крапиву. «1898 – 1925» – сообщила надпись. Имени-фамилии не было, как не было и подробностей, вроде дня и месяца смерти. Худые послереволюционные могилы вообще не отличались многословием, но всегда оставалось хоть что-то. А здесь – совсем ничего. Зарыли, и все тут. Никаких сантиментов, любимых детей и безвременно покинувших комсомольцев, лишь бабочка, высокий воротник белой рубашки, занавеска и колючие вредные глаза, уходящие, кажется, куда-то вверх и вбок.
Что он разглядывает с таким высокомерием в правом углу своей сгинувшей комнаты? И что там, за окном, у которого он стоит?
Даня подошел поближе к могиле. Размокшая трава здесь буквально липла к ботинкам.
Неужели ему нравится лежать в этом месте?
А если бы он знал все заранее? Знал, что комнаты с занавеской скоро не будет, что ему придется остаться в крапиве, среди жадно хлюпающих ям - смотрел бы он так уверенно мимо фотографа?
Дане казалось, что мертвый франт, смешавшийся с землей у них под ногами, и в то же время ищущий что-то взглядом на карточке, вот-вот надменно посмотрит и на майку с «Ослом», и на кричащую красную сумочку у Насти в руках (зачем этот чудовищный красный цвет! – вечно ворчал он на нее).
Что же, хорош ли я? Признайтесь, рожи любопытные, хорош?
Она сфотографировала его. И еще раз – снизу. И еще раз – отступив на шаг.
Ему не может здесь нравиться.
И он бы с удовольствием уложил в эту крапиву тебя.
- Пошли уже отсюда! – и Даня схватил ее за руку и потащил, наступив на хрустнувший сук, потащил обратно к мертвому старику Колыбелькину, и дальше, мимо пропавшего в Рязани немца Эрлангера, и еще дальше – домой.
II.
Им еще очень повезло, что после месячных поисков они все-таки сняли квартиру в Николозеркальном. Все триста двадцать восемь (или четыреста сорок шесть? Даня сбился со счета) звонивших им квартирных агентов путались в улицах и этажах, не знали, где находится Садовое кольцо и вообще усердствовали лишь в том, чтобы внушить им мысли о «такой хорошей двушечке всего в пяти остановочках на троллейбусе от метро Электрозаводская, вы ведь так и хотели - в центре?».
Нет, спасибо.
И все-таки, когда надежды уже не было, им позвонила девушка-заика, еле выговорив тот самый, единственный адрес, по которому Даня, вскочив с дивана, отправился уже через двадцать минут, заставив и Настю поехать смотреть в тот же вечер. Бумаги были подписаны наутро, квартира была за ними. И даже насмерть закопченная кухня, сразу же начавшийся за стеной евроремонт и проводка, современница московских процессов, не помешали им все тем же утром бродить по двум тесным комнатам туда-сюда, потерянно и счастливо улыбаясь.
Еще бы, Николозеркальный. Просто повезло.
Николозеркальный переулок состоял всего лишь из десяти бывших владений. Снесенный в 1934 году храм Николы, что в Зеркальном ряду, на месте которого теперь восседал их угрюмый сталинский дом, замыкал кривую и ненадежную перспективу, выходя на угол с 1-м Самоварным. Если же пойти в обратную сторону, следуя маршруту суворинской «Всей Москвы за 1912 год», уходя от прежней церкви к началу улицы, то по обе стороны находились лавки, и еще лавки, несколько трактиров, средней руки купеческие особняки, и даже один доходный дом. Строгий путеводитель начала 1980-х «Столица советских трудящихся» (Даня листал и его) отзывался об этих местах с обычной марксистской сухостью:
Николозеркальный переулок, примерно с нач. XVII века часть торгового района, проживали в основном купцы, зажиточные ремесленники. Здесь находился так наз. «Зеркальный ряд», велась торговля, изготовление зеркал. По мере развития капиталистич. отношений мелкобуржуазное кустарничество приходило в упадок, с нач. XX века сюда распространяются ночлежки, притоны, дешевые мебл. комнаты. Малоценная застройка. Дом 6, стр. 3 – памятник архитектуры XIX века, перестр.
И все. Совсем иначе рассказывал о том же самом туристический гид 1996 года «Мрачные тайны Старой Москвы»:
Николозеркальный переулок, известный под этим названием еще с XVII века, был таинственным средоточием московских преступных промыслов. Именно здесь торговали когда-то несколько поколений загадочной семьи Сазоновых, хозяев Зеркального ряда, под чьим негласным покровительством в притонах переулка шла подпольная игра в «огненного зайца» и в «вырви глаз». Проигравших заталкивали в пустые винные бочки и сбрасывали в речку Гнилинку, текущую ныне по трубе. Согласно преданию, последний, вчистую разорившийся отпрыск некогда богатой фамилии спрятал в одном из здешних трущобных домов магическое зеркало, посмотревшись в которое можно было отсрочить смерть или спастись от проклятия. Вспоминая об этой легенде, вице-мэр московского правительства, открывавший новый торгово-развлекательный комплекс…
Дальше читать не стоило. Откровенно говоря, верить нельзя было никому из старых экскурсоводов – просто потому, что Николозеркальный переулок, со всеми его лавками, особняками, бочками и огненными зайцами, уже два года как был снесен, снесен вчистую, словно бы огромная невидимая метла смахнула его с приземистого пейзажа окрестных мест. Виновны в том, судя по всему, были те самые «капиталистич. отношения», о которых с таким пророчески хмурым неодобрением писал давнишний путеводитель – во всяком случае, по левой стороне, если идти от Даниного с Настей дома, уже построены и отштукатурены были два громадных, как заграничные чемоданы в аэропорту, «офисных центра», в первом этаже которых помещались бутики. Из-за размашистых надписей Ermenegildo Zegna, Wolford, Kiton высовывались скучающие курящие девицы, да только смотреть им было не на что – почти вся правая сторона переулка стояла голая, прикрытая лишь нудным строительным забором. На заборе красовалась обычная в таких случаях табличка, извещавшая о том, что «Инвестспецстрой» проводит здесь работы, за которые и просит неискренних извинений. Работ, впрочем, никаких не наблюдалось. Кроме первого по ходу, сталинского №2, уцелел только пресловутый «дом 6, стр. 3» (отстоял, знать, кто-то памятник архитектуры, «не согласовали» снос), а вокруг него на сотни сиротливых метров простирались канавы, остатки чахлых кустов, брошенные бытовки и кучи мусора. С улицы всей этой роскоши было не видать, зато по утрам, когда Настя ускользала на работу, Даня подолгу всматривался в этот бессмысленный ландшафт из окна четвертого этажа. Что интересного можно было найти на поле безжалостного торжества «Инвестспецстроя»?
Но Даня мог бесконечно разглядывать одиноко стоявший дом с галереями.
III.
Когда-то по всей Москве их было великое множество.
Экономия, надо думать, выходила значительная - гниющие ступени деревянных лестниц, кой-как набросанные по этажам каморки без парадного входа, уходящие далеко за пределы кадра переходы, изогнутая путаница которых позволяла третьему этажу незаметным наклоном перейти во второй. Свешиваясь с перил, праздно и пусто глядели вниз во двор, навстречу фотографу, обитатели будущего «Центрального округа», а тогда попросту Малой Угольной площади или Косого переулка. Иногда на галереях попадались и целые семьи – Даня не мог разобрать, чем занимались они так усердно, что даже не смотрели в объектив. Штопали, шили, что-то чинили? – видны были только рукава и затылки, и еще спины беспокойных, вечно убегавших детей. Узкие улицы, на которые они стремились, давно уже были изгнаны с карты во имя двенадцатого ряда автомобилей на Садовом кольце, сами же низенькие клоповники – опустошены и сломаны. Путеводители об их судьбе помалкивали, но трехэтажный доходяга на пустыре был, судя по всему, последним домом с галереями, уцелевшим в Москве.
К сожалению, к нему было не пробраться. Кругом него все оказалось закрыто и заперто, а лазить через забор Даня не умел даже в том возрасте, когда это вменялось в почетную обязанность. Оставался лишь невразумительный, по близорукости, общий план из окна.
В сущности, в «строении 3» не было ничего примечательного даже издалека. Замызганные стены, неверные, шаткие лестницы, ведущие наверх, к заколоченным дверям бывших квартир (почтовые ящики различить не удавалось), разбитые стекла и залежи брошенной строительной дряни на галереях. Взглянуть, вздохнуть и отвернуться.
Да, все так и было – если только не видеть того, чем становилась улица за забором. Дане же всякий день случалось обходить похожие на катафалки автомобили, беспорядочно припаркованные у витрин, спотыкаться при виде двухметрового охранника, дежурившего у входа в новооткрытое заведение «Элитные Сигары и Трубки» и проклинать игривые фонарики, вделанные прямо в мостовую у заведения «Парижские Тайны». Гастрономический бутик? бордель? Кто его знает - он спешил скорее убраться в подъезд, лишь бы не видеть этой вконец распоясавшейся красоты.
Улицу, какой она оказались вблизи, следовало бы уничтожить.
Даром что очки и неподходящее телосложение, ему хотелось пройтись по свежесозданным постройкам огнем и мечом. Что там полагается в таких случаях учинять в арабских кварталах в качестве парижских тайн – швырять каменьями в окна, поджигать и переворачивать машины, ломами крушить блестящие двери с зелеными почему-то ручками. Весело и празднично истреблять все вокруг, зачеркивая невыносимую, преступную современность. Нет, преступление Николозеркального переулка состояло вовсе не в том, что он сделался богатым. Он и раньше-то, должно быть, не слишком бедствововал – по крайней мере, те его жители, что «содержали притоны и промыслы».
Переулок был виноват, потому что теперь он был мертвым.
Вопреки своей нарядной, сверкающей и подмигивающей живости, Николозеркальный оборачивался раскрашенным трупом, едва только посмотришь на него чуть внимательнее. Мертвым здесь Дане казалось все – и лощеный господин-каланча, стороживший зеленые ручки дверей с рацией около уха, и сплошные тротуары без единого деревца, и стеклобетонные высотные чемоданы, надменно и свысока смотревшие на него, единственного, казалось, неплатежеспособного прохожего в этом квартале. Мертвым был и давно законченный, но так и не заселенный жилой дом чуть подальше. Прикрывавший пустоту окон рекламой «клубной недвижимости», он смахивал больше на торт, какой полагается дарить на 8 марта тетке главному бухгалтеру. Ярко-розовый, аккуратно выложенный из коробки торт, с гнусно торжествующими башенками наверху и широченными, чтобы зашел и буйвол, и носорог, подъездами в кремовых завитках. Глядя на это весомое, бухгалтерское ликование, невозможно было даже представить, что еще недавно кондитерской мертвечиной тут и не пахло.
Но Даня нашел в «Столице советских трудящихся» фотографию, сто три года назад сделанную Готье-Дюфайе с того самого места, где обрывался теперь переулок, и властвовал торт, и кончался строительный забор на другой стороне.
И он знал, что когда-то здесь шумели сады.
Сады, спрятанные во внутренних двориках призрачных деревянных особняков, приветливо заваливались через ограду и обмахивали дворника в белом фартуке плохо различимыми ветвями. Дворник, у которого из-за трещин и пятен на снимке почти не было лица, все же почтительно улыбался в камеру. Двери в лавку, целиком занимавшую сплюснутый, одноэтажный домишко, стоявший на том самом месте, где теперь высились бетонные Kiton и Zegna, были открыты – оттуда выходил господин неясного возраста, почти закрывавший собой вывеску, так что видно было только «И МАТРАЦЫ». Против нее был длинный, в половину нынешнего пустыря, двухэтажный дом, под крышей которого были открыты четыре маленькие форточки. По булыжной мостовой, в сторону церкви, направлялась темная, сгорбленная женская фигурка - в платке и с узлами. А на месте Даниного дома видна была колокольня, выглядевшая потерянно и беззащитно – должно быть, потому, что он слишком хорошо знал, сколько ей осталось. Да и сами здания перед ней, оставившие в кадре лишь кусочки полустертых фасадов, словно бы говорили ему –
«Что, брат, живешь? Вот и мы жили, пока нас не прибрали».
И даже пыли не оставили – теперешние владельцы Николозеркального уважали чистоту.
Ну а бывшие лавки, бывшие комнаты, бывшие трущобы в три этажа задержались у него под окном лишь по недосмотру «Инвестспецстроя».
Вспомнят – сметут.
Мимо забора, окружавшего пустоту, с самодовольным грохотом пронесся джип. Еще одна девица, закутанная в безразмерный шарф, вышла из магазина и торопливо зачирикала что-то в невидимый из окна телефон. На дом с галереями, сутулившийся прямо напротив нее, она не обращала никакого внимания.
Даня бросил на нее последний злобный взгляд и отошел от окна.
Как же не хочется смотреть на то, что они здесь построят. Откроешь с утра шторы – и вот пожалуйста, еще один кусок торгово-развлекательного торта навален на тарелку. А там и парковки, стоянки, скидки, дисконтные карты, у вертящихся дверей появится седеющий мерзавец - в галстуке из-под пальто, с огромным плюшевым крокодилом на руках. За ним жена и младшенький. Крокодила будут торопливо запихивать в багажник. Удачно съездили в город.
Будь они прокляты.
IV.
- Интересно, ты когда-нибудь видел себя в зеркале?
- Ну что опять…, - Даня слишком хорошо знал, к чему ведут такие вопросы.
- Как я понимаю того бомжа, - Настя вздохнула, и заперлась в ванной.
Бомж встретился им позавчера на Большой Молчановке. Даня махал руками, пытаясь показать, где когда-то находилась Собачья площадка, и как раз отвернулся в сторону пляшущих огоньков кинотеатра «Октябрь», когда ему за спину зашел скорбный видом человек, явно намереваясь попросить денег. Настя хотела сказать, что денег у них все равно нету, и просить не о чем, но не успела: Даня вдруг резко развернулся и только что не носом ткнулся в ошеломленного бомжа. Тот, ориентируясь по спине и приличному пальто, думал увидеть зажиточного господина – но вместо него появились только торчащие в разные стороны, как у пастуха, короткие волосы, рыжая борода и мутные близорукие глаза за толстыми стеклами. Кто это, Господи?
Побирушка чертыхнулся и моментально исчез, а Настю пришлось вести до Арбатской площади под руки – она никак не могла прийти в себя от смеха.
- Я, между прочим, похож на Петра Бернгардовича Струве в молодости, - степенно говорил Даня, пытаясь пригладить то, что уже несколько месяцев, как не было стрижкой.
- Ты… да ты просто…
Обидное окончание фразы было уже не разобрать.
Но сегодня все было всерьез. Ее третий рабочий месяц в журнале о нарядах возымел действие.
- Между прочим, здесь напротив продают пиджаки, - выговаривала ему Настя, еще стоя в прихожей. - Там и черный есть, совершенно как ты хотел. Ай, да что тебе говорить, все равно ничего не слышишь.
И правда. Весь вечер Даня только и делал, что садился к компьютеру и заново открывал папку «Кладбищенское». Настя прислала ему воскресные карточки еще днем, он пролистал их, но через час вернулся, и еще через сорок минут, а потом снова. Первые три были так себе. Заросшая травой половина скамейки, надгробие мальчика Пауля, каменная плакальщица у безымянного креста – этакие готические открытки, и не более того.
А вот на четвертой оказался давешний франт. Едва взглянув на него, Даня застыл перед экраном. Прищурился. Закрыл, но тут же вернул фотографию. Все на месте: кудри, визитка, примятая трава перед могилой.
Изменился только взгляд, по-прежнему ускользающий от камеры куда-то вверх и вбок. Покойник явно нахмурился, его вчерашняя презрительная гримаса отчего-то казалась теперь сердитой.
Вчера я загляделся на кусочек окна рядом с ним (да что ж там такое, в глубине!). Я просто не заметил мерзко сдвинутых бровей, -
медленно думал Даня, не имея сил оторваться от могильной рамочки на мерцающем экране.
- Я не виноват, что ты помер, - сообщил он портрету. – Я вообще не хотел туда идти.
Зачем ей только понадобилось его фотографировать? Стереть, не смотреть.
Помириться с Настей до ночи так и не удалось (
мне надоело смотреть на твою спину! ты никогда не выключаешь компьютер! – и снова хлопанье дверьми). Какой теперь сон. Тем более, что чья-то сигнализация за окном надрывно звала хозяина. Тот явно спал беспробудно.
Все сгинуло, все. Именно здесь, на мостовой окрестных ста метров, суетилась и топталась жизнь. Бегали мальчики-разносчики, шипели старухи, скользили санки, скрипели сапогами приказчики, торговали газетами, пирожками, бубликами, юбками, обрезами ткани, самоварами, нитками, иголками, вениками, пряниками, лотерейными билетиками, картами Америки, брошюрами. Зеркалами. На каждом шагу кто-нибудь, да пыхтел, торопился, ворочался. О чем ругались во дворах, где пустырь, сколько высоких кроватей с металлическими шарами стояло вдоль длинной трубы, по которой больше ничто не течет, трубы, брошенной на землю «Инвестспецстроем»?
И чем недоволен этот кудрявый в могиле? Он-то застал все как было, его не заставляли смотреть на «парижские тайны», его дому не грозила «клубная недвижимость». «И МАТРАЦЫ» - только и видно на вывеске, вместо которой теперь бутики. А он – он мог случайно оказаться в Николозеркальном и увидеть то пропавшее слово, которым козыряла лавка. А я не могу.
Диваны? Подушки? Я никогда не узнаю.
Когда же джип перестанет выть.
Следующим вечером было не лучше. Бестолково слоняясь по комнате, в пятнадцатый раз выбирая, надеть ли пальто прямо на майку и выйти в темноту за очень поздним завтраком, или же лечь и заново уснуть, Даня подобрал с пола один из тех неразличимых журналов, которыми Настя заполонила квартиру в считанные дни. «Работница и крестьянка», «Модница и содержанка» - не все ли равно? Уселся на пол, открыл.
В 1-м Самоварном переулке, в самом центре Москвы, где еще недавно ветхие бараки пугали прохожих, после безупречной реконструкции по проекту английского архитектора Нормана Скандрела открылся десятиэтажный эксклюзивный центр «Башня Фитнесс». К вашим услугам: занятия по аква-вокингу и аква-джогингу с использованием специальных приспособлений, бассейн для релаксации и реабилитации, обжигающий солевой пилинг, снятие усталости, тревожности и косматости, гибкая ценовая политика, множество видов клубных карт. Приходите! С нами вы отдохнете так, что забудете, что вообще когда-то были.
Даня перечитал еще раз последнюю фразу. Потом заглянул на обложку, откуда улыбалась очередная работница и содержанка. Выражение ее лица было скорее хищным, нежели релаксирующим.
- Ты так и собрался? В майке, под пальто? Когда же это кончится…
Оказывается, он уже почти вышел, но как вошла она – не заметил.
Даня швырнул пальто и журнал на кресло и, шатаясь, подошел к компьютеру, ожидая скандала. Она станет ругаться? Нет, всего лишь тихо прошла в спальню.
Он хотел было заглянуть в почту, но прежде этого все-таки не удержался и открыл могильную папку.
Интересно, что мне теперь покажется?
Франт сделался еще мрачнее.
Казалось, он сию же минуту готов ударить не к месту любопытного соглядатая. Все тот же пасмурный взгляд отдавал теперь агрессивной уверенностью. Что-то было в верхнем углу этой призрачной комнаты, на что он неотрывно смотрел.
И на что собирался буквально наброситься.
- Совсем я стал плохой, - громко сказал Даня пустой гостиной.
Ему моментально вспомнилась фраза из «Обломова», та, которую он любил цитировать, напуская на себя траурный вид –
«если вы еще года два-три проживете в этом климате, да будете все лежать, есть жирное и тяжелое – вы умрете ударом».
Он вздрогнул, как в ознобе, отправил файлы с фотографиями в мусорную корзину и быстро выключил компьютер.
- Неужели? – донеслось из спальни.
Позже, среди ночи, он вдруг проснулся и приподнялся.
- Не печатай ту серию, ладно?
- Какую? – еле отозвалась Настя.
- Воскресную. Где был тот кудрявый. Выброси ее.
- Ты такой глупый… - протянула она, и завернулась в одеяло.
На другой день Даню окончательно разбудили молотки.
- Опять евроремонт, - подумал он еще в полусне. Но нет, стучали на улице. На то, чтобы добраться до окна, потребовалось бесконечных пятнадцать минут. Уже почти поднявшись, он валился обратно, пытался не думать о грохоте, не слышать его, спать дальше, но настырный звук лез в уши, и приходилось снова сползать с кровати, и уже насовсем. Ну что у них там еще приключилось?
На пустыре вокруг дома с галереями проворно бегали мужички. В сплошной, как казалось раньше, стене забора обнаружились ворота. Теперь они были открыты. Рядом с бытовкой стоял бульдозер, мимо окон первого этажа что-то таскали. Едва заметный из окна умелец орудовал наверху, на галереях. Он-то и производил тот шум, что раздражал Даню. Сказать наверняка, чем занимался этот молотобойца, было невозможно, но в главном – конечной цели его действий, сомневаться не приходилось.
- А вот и согласование на снос, - прошептал Даня.
Еще неделя, и сквозь остатки бывшего дома можно будет увидеть конец переулка.
Злиться не было сил. Хотелось только спать, спать до вечера.
- Дядюшка, не стучи. Не колоти, голубчик. Ну хорошо, ты постучи еще три минуты, а потом сходи за бормотухой, - заклинал Даня невидимого погромщика, крушившего приговоренную к исчезновению галерею третьего этажа, ту самую, с которой он так хотел взглянуть на собственный дом и улицу снизу.
Но думать об этом было уже поздно.
К вечеру он все-таки проснулся. К счастью, было темно, и не нужно было выходить, неминуемо встречая на своем пути итоги строительного рвения. Вместо этого Даня, даже не зажигая свет, добрался до компьютера. Искоса посматривая на мусорную корзину, он долго следил за лихорадочным морганием цифр антивирусной проверки. Бесшумно покачивался на стуле.
Не открою.
Торопливо извлеченный из мусора франт больше не выглядел угрожающим. Все та же презрительная физиономия с обязательным темным локоном на лбу теперь казалась чуть ли не веселой.
Правда, в выражении его глаз вроде бы мелькнуло на минуту что-то хищное, жадное, похожее на ту девицу из нарядного журнала.
Но сразу исчезло.
Отчего же я струсил, глядя на него вчера? Сейчас переведет глаза, да и подмигнет мне. Славный покойник, хоть и брюнет.
Помиловав карточку и отправив ее в архив, он объявил себе, что с вывернутым наизнанку режимом дня нужно покончить сегодня же. Полтаблетки снотворного и в начале первого лечь, иначе назавтра примутся приходить черти.
Но ближе к часу ночи ему неожиданно расхотелось засыпать. Это чувство было знакомо Дане с детства. Внезапное удивление и страх от того, что еще минута, пять, десять, и он потеряет контроль над собой, перестанет слышать и ощущать, провалится туда, где он – словно бы и не он уже. А самое ужасное – что момент погружения в сон никогда не получается отследить в точности. Только что еще ты шагал, хоть и путаясь, по приблизительно ясному коридору мыслей, как вдруг пропал, ухнул в яму-канаву, заснул.
Как же это получается? Почему Тепличное кладбище? Кого там выращивают, мертвецов? И неужто нельзя было спасти 1-й Самоварный от башен фитнесса? Но иначе что будет в этих бесконечных журналах, сваленных там, на полу? Стало быть, напрасно мы сюда переехали? Зато здесь есть эта стена сбоку, и как хорош ее темно-зеленый цвет, те три полоски сверху вниз, сверху вниз, сверху вниз, и еще три полоски…
V.
Стена у постели была нестерпимого желтого цвета. Голова не просто болела – ее невозможно было поднять от подушки. В горле сидела иголка, хотелось пореже глотать.
Даня, напрягшись, сел в кровати. Где очки и откуда это проклятое солнце. Обходя грязно-белую кружевную занавеску, утренняя иллюминация била по нему со всей безжалостностью. К тому же и волосы лезли в глаза.
Встал - и сразу же покачнулся. Пока еще нет искушения лечь, надо метнуться к воде. За три шага, полуприкрыв веки, он дошел до двери. Заскрипел.
Вместо привычной затхлости гостиной - его чуть не свалил с ног свежий воздух.
Вздрогнув, и рефлекторно отступив назад, Даня обернулся. Широко открыв глаза, он разглядел, наконец, свое сонное царство.
Это была чужая, узкая кровать. Иконы преподобного Даниила Столпника больше не было. Не было и стула, на котором обыкновенно свалены были мятые вещи. Зато в углу над постелью, на самом верху, был полный разгром. Обои разорваны, видны даже и битые куски кирпичной кладки. Разгром и внизу, у окна, хорошо еще, он не ступал среди стекол.
На полу лежало зеркало. Нет, уже не зеркало. Пустая рама. Удивительно, как хорошо видно.
- Кто же это начал у нас евроремонт, - только и пронеслось в голове.
Закинув беспокойные волосы назад со лба, Даня тупо, как лунатик, отошел назад к открытой двери.
Впереди тянулся дощатый настил, и над ним перила. Там было тихо-тихо.
Едва переставляя неудобные, длинно-пьяные ноги, Даня выбрался из комнаты.
Он стоял посреди галереи.
Перила местами кривились, а дальше и вовсе круто изгибались вниз, вслед за неустойчивой лестницей. Прямо перед ним их не было вовсе – снизу уходила соседняя, низкая крыша, и еще одна, чуть повыше, приходилась Дане по высоте прояснившихся глаз. Еще дальше проглядывала молчавшая колокольня. Правее него тянулся длинный двухэтажный дом, в высоких окнах которого были широко открыты три форточки - и четвертая полуприкрыта.
Границей этого дома был абсолютно пустой Николозеркальный переулок.
Никто не суетился, не плелся и не топтался на мостовой. Ободранные двери в лавку, занимавшую крохотный, сплюснутый домишко на другой стороне, были заколочены. Соседний, следующий по улице одноэтажный особняк показывал неровные края стен – крыши у него не было вовсе. Налетевший со стороны 1-го Самоварного ветер чуть потрепал почерневшую крону дерева за забором, и сразу отпустил – остальные и не шелохнулись, как и вязкий, тяжелый слой пыли на галерее. Пыль здесь повсюду. Еще одно прикосновение ветра, и она забьется ему в уши и в рот.
Как можно было накопить столько пыли?
Даня, так и не пошевелившись, начал стучать зубами. Что-то острое, горячее царапалось в груди и мешало вдыхать, хотелось откашлять, а потом кашлять еще.
- С галдарейки-то не упади! – вдруг гаркнули сбоку.
Совсем рядом, у другой двери, на каком-то ящике сидел маленький круглолицый старик в полосатой кофте с рваными рукавами. Он вертел в руках здоровенный сапог, и с неодобрением поглядывал на Даню.
Но тот едва обернулся в его сторону. По-прежнему стоя босиком на гнилых досках, Даня опять уставился в безразличную, безлюдную глубину переулка. Те двери, в лавку - они и вправду были заколочены, но покосившаяся надпись над ними еще висела.
ОДЕЯЛА И МАТРАЦЫ.
Теперь он хорошо видел ее.
VI.
Молодой человек, лежавший на кровати рядом с Настей, резко открыл глаза.
Несколько минут он рассеянно разглядывал потолок, а после поднялся и осторожно поглядел на спящую. Двумя пальцами он подцепил ее бледно-светлые волосы, с которых волнами сходила краска, но тут же отодвинулся.
Покачав головой, он вылез из постели и растерянно тронул веки. Очки? Да вот же они. Он снял со спинки стула джинсы и майку, и брезгливо подержал их в руках. В правом переднем кармане были смяты несколько купюр с каким-то вымершим князем. - «Ярославль», - прочел он одними губами. Деньги обнаружились и в верхнем ящике шкафа, под полотенцами.
Выходя, он закрывал за собой дверь медленно, словно бы она всегда скрипела.
Оказавшись в переулке, молодой человек столкнулся взглядом с бетонным офисным чемоданом – и явно обрадовался нечаянной встрече. Тотчас подняв голову, чтобы разглядеть крышу, он прежде увидел черный костюм, с показной небрежностью натянутый на витринного манекена.
Некоторое время молодой человек и манекен неподвижно стояли друг против друга. До того неподвижно, что высокий охранник, карауливший у двери, заинтересованно помахал рацией и уже почти направился в их сторону.
Приметив его, молодой человек широко и доверчиво улыбнулся.
Затем он сделал три быстрых шага, уверенно взялся за блестящую зеленую ручку и вошел в магазин.