Вышел я сейчас из дому в четыре часа ночи.

Захожу к Елисееву, беру бутылочку баварского пива, еще какую-то мелочь, прохожу к кассе.

Впереди меня стоит паренек.

Именно что "паренек" - светлые вихры, кожаная турецкая куртка, пустые деревенские глаза и широкая, широкая улыбка.

Он набрал тортов, еще горы чего-то кондитерского - я близорук, и не вглядывался.

Кассирша посчитала, говорит ему - с вас столько-то сотен рублей.

А он - протягивает ей мешок, доверху набитый мелочью. Рублями, полурублями, копейками и прочим позвякивающим.

У меня, говорит, гы-гы, мелочью, гы-гы. Как раз, гы-гы, хватает.

И счастливо смеется.

- Чего, не деньги разве, гы-гы? Других нету.

Куртка турецкая у него блестит.

Кассирша возмущается, зовет товарку, и они начинают пересчитывать копейки. Долго, очень долго считают.

Вздыхают. Касса единственная.

А он отходит от них, берет еще какие-то конфеты - и я вдруг вижу, как он довольно смотрит на тысячные купюры, извлеченные из бокового кармана.

Смотрит, а потом прячет обратно.

Улыбчивый. Гладкий. Глазастый. Бедненький. Русский народный. Ваня.

Как же я их ненавижу.