Я тут вдруг, по заказу Д.Л.Быкова, написал статью в эротический журнал "Мулен-Руж".

Сегодня я получил журнал - и, поскольку линка в сети нет, решил выложить текст здесь.

Вот он -




Обойтись без блондинки


Должен сознаться в одной ужасной, постыдной слабости: я очень люблю блондинок. Я люблю их той несчастной, тошнотворной любовью, что случается у пожилых гомосексуалистов к молодым солдатам срочной службы. О нет, я вовсе не имею в виду тех блондинок, что определяются исключительно цветом волос. Я говорю о героинях анекдотов, о девах, ядовитая красота которых не обходится без столь же убийственного простодушия - мягко выражаясь. И вот ведь какова мука: всякий раз садиться напротив блондинки в кафе того рода, куда им не скучно ходить (нужно же ведь, чтоб «романтично» было). Официант призван, заказ сделан, и ты разглаживаешь мятый пиджак, поглядываешь на часто-часто хлопающие ресницы, кашляешь, вздыхаешь, крестишься и все-таки начинаешь:

- А какая музыка вам нравится, Лидочка, то есть, простите, Сонечка? А книжки читать любите? - Коэльо, например, или Мураками, какие вам нравятся? Ах, значит, вам нравятся синие книжечки, а вашей сестрице розовенькие? Как мило! А встречать рассвет, закутавшись в плед - любите? Правда-правда? А задувать свечки, обнимая родную еще с детства плюшевую ящерицу? Думать о Его нежности, пока набирается ванна? Гулять, шлепая по лужам, до бутика и обратно? А пить мартини, держась за руку с любимым? Как так, у вас нет любимого, да где же он?

Но пока дело доходит до обсуждения вакантных мест в ее личной жизни, успеваешь проклясть все, включая и собственную слабость к обманчивым этим ресницам. И рано или поздно наступает момент, когда даже самый отъявленный блондинкофил говорит себе: стоп, хватит, любовный караул устал. Несколько лет назад это случилось и со мной. Я понял, что больше не могу слушать и спрашивать о том, хорош ли Коэльо в розовенькой обложке, а высказывать моим собеседницам всю страшную правду на сей счет мне не хотелось, ибо что толку? Жизнь и без того грустна. И тогда я подумал, что заведу, наверное, в кои-то веки роман с интеллигентной девушкой. Да-да, и никаких больше пледов, рассветов-закатов и бутиков!

И вскоре подходящий момент наступил. Как-то раз на книжной ярмарке я шел мимо издательских стендов, шел, отчаянно размахивая двадцатью пакетами со свежезакупленной литературой, через каждые пять минут спотыкаясь и комически падая на пол. А навстречу мне шла она – в длинной юбке, с грустно-задумчивым выражением на высокодуховном лице. Мы столкнулись, на удивление быстро познакомились и как будто бы сразу обо всем в этой жизни сговорились.

- Тетя вашего дяди не училась ли в 1938-м году в ИФЛИ с дядей моей тети? Ах конечно-конечно, он потом еще написал такую интересную диссертацию о Тредиаковском, я даже помню его фотографию тех лет, он был такой кудрявый, носатый красавец! Что вы думаете о Букеровской премии, ну не безобразие ли, а? А вы читали статью Немзера позавчера? Да ведь он сошел с ума! А Соснора, вам нравятся стихи Сосноры? О, вам нравятся стихи Геннадия Айги! А не пойти ли нам сейчас же куда-нибудь пить кофе?

Нечего и говорить, что у нас с ней оказалось полгорода общих знакомых – журналистов, профессоров, писателей, всем известных алкоголиков и просто одноклассников из «той самой средней школы». Да что там – всю жизнь мы читали одни и те же книги и понимали друг друга с полуслова, обмениваясь любимыми цитатами. "Знаешь, я провожу тебя, можно? Ты же помнишь, Набоков и Вера...". Она, конечно же, помнила. Романтические отношения начались очень быстро, и уже через несколько недель я, волнуясь, должен был представляться ее родителями – что, кстати, вовсе не характерно для моих блондинок. По принятым в их среде обычаям молодежь гуляет сама по себе, а папа-мама появляются на сцене ближе к свадьбе. У интеллигенции же, напротив, ни одна пьянка не обходится без родительской фигуры, которая, отложив в сторону «Новый мир», должна принять участие в детском споре о судьбе России.

Так было и здесь. Оказавшись в доме у моей избранницы, я с облегчением увидел, что ее родители мало чем отличаются от нее. Они тоже любят поэзию Сосноры и Айги. С ними тоже можно вести длинные дискуссии ни о чем («Но позволье, ведь Евтушенко все-таки…», «Если вы читали новый роман Владимира Маканина, а вы, конечно, его читали, то..»). Моя подруга оказалась естественным продолжением дома, в котором выросла – и уже очень скоро я, просыпаясь у нее долгими зимними, стал думать о том, что скоро женюсь. Прошлое отныне воспринималось как фантазия, дурной сон – что за блондинки с коровьими глазами, что за вымученные беседы о мобильных телефонах и обреченные на неловкость приставания под музыку страшно даже вспомнить какой радиостанции. Теперь в моей жизни царили литературный журнал «Знамя», ее меланхоличные друзья-искусствоведы и аккуратный эротизм поэтических вечеров, на которые приходишь пьяным – в основном для того, чтобы целоваться в углу.

Но счастье мое было недолгим. Страшно сказать, но на исходе третьего месяца мне стало до ужаса скучно. Я перестал наслаждаться расслабленным листанием «примечаний к комментариям на прозу позднего Каверина» под утешительное шипение сковородок - и начал говорить себе неприятную правду. Дело в том, что стихи Геннадия Айги скучны. В журнале «Знамя» последние триста лет нет ничего интересного. И если на месте женственности – литературный процесс, то это ох как огорчает. Но самое ужасное все-таки другое. Когда женщина компенсирует нехватку Всевышним данного ума избытком внешней образованности – это сначала незаметно в помрачении влюбленности, потом понемногу печалит, затем раздражает, а дальше делается и вовсе невыносимо. Так и хочется гавкнуть – раз уж ты, дорогая, прочла все романы на свете, не сказать ли тебе хоть один раз для разнообразия что-нибудь оригинальное, осмысленное? И как вообще жить, если даже в постели начинаешь думать о русской филологии? Вон отсюда, филология, не место тебе здесь! Но она, постылая, все никак не уходила.

И тогда ушел я.

И не ушел даже, а позорно слинял, надо признаться. Утек, как Женя Лукашин из известного телефильма, в Петербург-Ленинград. Не смог я снести бремя женской интеллигентности, бежал в беспорядке, побросав на любовном поле толстые журналы с поэтическими антологиями. Выбрал для себя бездуховность – дабы никогда больше не вспоминать во время сексуальных действ о статьях критика Немзера, чур меня, чур.
Но выиграл ли я и от этого? Нет, я и тут проиграл.

Что оставалось мне по возвращении в Москву? Стеная и причитая, я снова связался с блондинками. Хочешь черта найти? – да он у тебя за плечом, как говорили в таких случаях гоголевские герои. И вот она снова сидит передо мной, моя позорная слабость – 175 ростом, не меньше, четвертого размера грудь и глаза, полные самого искреннего непонимания. Нимфа недоумевает: кто этот молодой человек в очках, зачем он любуется ею и чего ему, в конце концов, надо? Сейчас самое время зажмуриться, внушить себе, что передо мной фонарный столб и приступить, прости Господи, к разговору. Ей явно нравится самый дорогой коктейль в этой заведении, и, если я немедленно не заговорю, она его закажет. О мои ушки, о мои усики, что сказали бы Немзер, Каверин, Евтушенко, Айги и все остальные, увидев меня за этим столиком, такого беспомощного перед ликом настоящей блондинки. Я последний раз бросаю взгляд на ее грудь, принимаю романтический вид и устало спрашиваю:

- Так какая же музыка вам нравится, Лидочка?

И пусть она только попробует сказать, что ее зовут как-то иначе.