Одуряющий, лишающий способности что-либо делать страх небытия, страх того, что бессмертия души может не быть.
Периодически (особенно ночью, также и пьяным) у меня случались истерики на эту тему - страшнее, впрочем, не истерика вовсе, а спокойное как бы НАПОЛЗАНИЕ этого страха, когда ты лежишь ночью под одеялом, или же днем, когда у тебя что-нибудь вдруг заболит - и ты особенно беззащитен.
Я верю в Бога, я ОЧЕНЬ ХОЧУ в него верить, но моя вера слишком теоретична, она часто пасует перед инстинктом - в частности, перед инстинктивным желанием сознания хоть ты тресни, а продолжать существовать.
Я как-то тот штабс-капитан или майор у Достоевского (помните? кто он был, и где?), который до определенного часа суток верил в Бога, с другого же часа начинал сомневаться, а потом опять, и так до бесконечности.
Очень страшно, знаете, сомневаться в бессмертии души. Очень-очень.
Я совсем не понимаю, как жили все эти материалисты-атеисты-революционеры. Я бы на их месте, если б точно, наверняка знал, что жизни вечной нет - сошел бы с ума в ту же минуту, а не то что коммунизм там какой-то строить. А так все-таки есть надежда, правда?
И возможно, что спасется не все.
Один хороший человек, с которым мы недавно говорили об этом, сказал мне -
"Знатный публицист, сначала либерал, потом черносотенец, потом социалист, доверенное лицо каких-то деятелей, любовник таких-то женщин, обладатель таких-то привычек и черт - вы должны быть готовы к тому, что все это в вас, скорее всего, умрет". Останется же, по его словам - то, что глубже всего этого, то, что не укладывается в эти "логические связи". И он прав, должно быть. И так оно и должно быть.
Но только я еще сильнее вжался в ручки кресла от этих слов.
И все-таки, в какой-то момент в жизни появилось то единственное, что помогает от этого страха. Это вроде бы очень, очень банально, но когда проходишь такое собственным телом, нервами, всем жалким своим существом - тут уже не до оригинальности.
От страха смерти помогает только активная, деятельная, до конца захватывающая любовь. И более ничего.
Только в этом году я впервые почувствовал, каково это.
Я оказался зимой, в январе, на старом лютеранском Смоленском кладбище в Питере, на Васильевском.
Учитывая то, как я вообще отношусь к Петербургу (славянофил пар экселянс, я его искренне ненавижу), учитывая погоду, а равно и то, как мне было кисловато в январе, как у меня все рассыпалось... я шел, закутавшись, и тревожно смотрел на заваленные снегом могилы.
И вдруг ощутил, что любя, по-настоящему сильно любя - всего этого уже почему-то можно не бояться. Страх куда-то делся, не был "интеллектуально преодолен" (чушь все это), а просто беследно пропал, как бумажка с записанным телефоном, когда срочно нужно позвонить.
Любовь была, а страха смерти не было. Кошмарный Васильевский остров, могилы уж сто лет как никем не навещаемых бюргеров, и сквернейший мороз, и самое ощущение себя брошенным, потерянным, оставленным - все это было, как прежде. А страх, что умру - сгинул. Куда он делся?
Я до сих пор не понимаю этот физиологический (и теологический!) механизм - но только он есть, и, похоже, это единственное доступное мне доказательство бытия Божьего.
Какая ерунда все эти мрачные "обстоятельства", все эти "трудности" и "перипетии" по сравнению с самой возможностью вдруг любить - и потому совсем не бояться.
