-- Не уходи до отбоя.
Она покачала головой и вышла из комнаты. Я проводил ее вниз и, сам того
не желая, стал донимать ее:
-- Сегодня придешь?
-- Нет, не могу.
-- А завтра?..
-- Генри вернется.
Генри, Генри, Генри -- это имя вечно мешало радоваться, или смеяться,
или любить, напоминая, что любовь смертна, что побеждают привычка и
привязанность.
-- Ты не бойся,-- сказала она,-- любовь не кончается...

И почти два года прошло, пока я не встретил ее и она не вскрикнула: "Вы?"

После этого я, конечно, еще надеялся. Когда не отвечал телефон, я
думал, что это случайность; когда же через неделю я встретил служанку и
узнал, что Майлзы уехали куда-то в деревню, я сказал себе, что в военное
время письма часто теряются. Утро за утром слышал я, как кладут почту в
ящик, и нарочно сидел наверху, пока все не принесет хозяйка. Письма я не
разбирал, откладывал разочарование, берег надежду. Я читал их по порядку и,
только дойдя до последнего, убеждался, что от Сары ничего нет. Потом я
кое-как жил до четырехчасовой почты, и все, опять начиналась ночь.

Почти неделю я не писал ей из гордости, но как-то утром, оставив все
это, написал сердитое, тревожное письмо с пометкой "Срочно! Перешлите,
пожалуйста". Ответа не было, и тут я потерял надежду и вспомнил в точности,
что она сказала: "Люди ведь любят Бога, а не видят". Я с ненавистью думал:
"Всегда ей надо хорошо выглядеть в зеркале. Она смешивает веру с
предательством, чтобы казаться себе благородной. Не хочет просто признать,
что теперь ей больше нравится спать с X".

Это время было хуже всего. Ремесло мое -- воображать, думать образами;
пятьдесят раз на дню и ночью, как только я проснусь, занавес поднимался,
начиналась пьеса, все одна и та же -- Сара в постели, Сара с этим Х делала
то же самое, что делали мы с ней. Она целовала его на свой, особый манер,
изгибалась, кричала, как от боли, забывала себя. Я принимал таблетки, чтобы
сразу заснуть, но не нашел таких, от которых бы я спал до утра. Одни лишь
"фау" отвлекали меня -- несколько секунд, от тишины до взрыва, я не думал о
Саре. Через три недели образы ничуть не померкли, им не было конца, и я
начал всерьез размышлять о самоубийстве. Я даже назначил число и стал с
какой-то надеждой копить таблетки. "В сущности,-- думал я,-- так жить
незачем". День настал, я отложил задуманное, игра тянулась и тянулась. Не
трусость, а память останавливала меня -- я вспоминал, как разочарована была
Сара, когда я вошел после взрыва в комнату. Наверное, она надеялась, что я
умер,-- тогда не так совестно крутить любовь с этим X, ведь есть же у нее
элементарная совесть... Если я убью себя, ей будет незачем беспокоиться, а
так -- беспокоится же она, хоть когда-то. Я не собирался облегчать ей жизнь.
Я бы хотел, чтобы она мучилась как можно сильнее, но не знал, что для этого
сделать, и еще больше злился. Я ненавидел ее.

Однако у ненависти есть конец, как есть конец у любви. Через полгода я
заметил, что не думал о Саре целый день и неплохо себя чувствовал. Это был
еще не конец -- я купил открытку и хотел написать что-нибудь такое, чтобы
причинить хоть мгновенную боль; но когда я вывел адрес, причинять боль мне
расхотелось, и я бросил открытку на тротуар. Странно, что ненависть ожила,
когда я встретил Генри. Помню, распечатывая новый отчет, я подумал: "Если бы
так ожила любовь..."

Паркис поработал на славу, квартиру узнал -- на верхнем этаже, живет в
ней мисс Смитт с братом Ричардом. Я подумал: "Так ли удобна сестра, как был
удобен муж?" -- и весь мой скрытый снобизм взыграл при такой фамилии, через
два "т", подумать только! "Неужели,-- возмущался я,-- она докатилась до
этого?" Кто он, последний из любовников, с которыми она была эти два года,--
или, когда я его увижу (а я твердо решил убедиться во всем сам), передо мной
будет тот, к кому она ушла от меня в июне 1944-го?