Действительно страшно стало уже в коридоре.

Добро бы подвал, ночь, дальше лампа со слепящим направленным светом.. об этом, по крайней мере, я бесконечно читал.

Но нет. Всюду окна, скучные кадки.. это фикусы? Я не знаю, что это такое.

Сзади идет охранник. Даже не толкает - иду сам. Я как-то семеню впереди.

Дрожу, но иду. Как-нибудь бы, как-нибудь бы.. Нет, никак.

Светлая комната. Обои, шторы ("советские" - машинально думаю я). Рыжеватый, очень-очень коротко стриженый человек за маленьким столом склонился за каким-то документом - листает что-то с красной обложкой.

Охранник не стал заходить, встал в дверях выжидательно. Рыжий, блеснув на солнце маленькими очками, склонил важно голову. Охранник исчез.

Наконец посмотрел на меня. Я не знаю, куда мне девать руки. Сложил гордо на груди, пока он еще не видит, потом почему-то быстро опустил.

Что он сейчас скажет? А он ничего не сказал. Опять уставился на страницы. Боже. Но как же. Не может быть. Откуда он здесь. Я спрятал его ночью в щель за холодильником, я хорошо помню...

Это мой загранпаспорт.

Мидовский, я получил его четыре года назад на Петровке, там еще был такой смешной дворик, "Музей Гулага", и портреты большие прямо по стенам - Спиридонова, Бухарин, Флоренский.. А рядом вход в турагенство.

- Английская виза, стало быть? И уж сразу дали, разумеется. Вот, вот, и американская. Много ездил-то? Явно не один раз..

- Да всего один раз. По этой визе, конечно, а до этого там было несерьезно... - говорю я. У меня сразу срывается голос.

Внимательно смотрит на меня. Улыбается. Челюсти задрожали от этой улыбки, он сейчас услышит, как у меня стучат зубы.

Молчание. И еще молчание.

- И ведь сла-атенько было в Англии, в Америке? А потом-то, небось, проти-ивно обратно - вонючая Рашка, так ведь? А в настоящей загранице мякотно, мякотно... - не заговорил, а как-то даже запел рыжий, и я вдруг каким-то диким чувством понял, что он прав, прав, что нельзя мне было никуда ездить, как будто бы предупреждали меня, и еще давно, а я все-таки поехал, и вот теперь стою перед ним, и уже поздно бежать в посольство, поздно сдавать паспорт и билеты, поздно думать о том, чтобы всегда жить здесь, на своем месте, как и надо было с самого начала, потому что время то уже прошло, и эти десять секунд, когда он молчит и смотрит на меня, как будто и не ожидая ответа, а я сутулюсь и сглатываю, все вязкие секунды эти означают только одно:

мою смерть.