Про Иду Геркулановну Ворс очень точно, но есть и подходящие другие куски из "Мастера", причем история про Лиходеева подходит под формальную канву событий, а история про Варенуху - под то, что было на самом деле.

-- Они, они! -- козлиным голосом запел длинный клетчатый, во
множественном числе говоря о Степе, -- вообще они в последнее время жутко
свинячат. Пьянствуют, вступают в связи с женщинами, используя свое
положение, ни черта не делают, да и делать ничего не могут, потому что
ничего не смыслят в том, что им поручено. Начальству втирают очки!
-- Машину зря гоняет казенную! -- наябедничал и кот, жуя гриб.

Или вот еще, про штаб Пономаревой -

-- Ну, уж это чересчур, -- дергаясь щекой, ответил Римский, и в глазах
его горела настоящая тяжелая злоба, -- ну что ж, дорого ему эта прогулка
обойдется, -- тут он вдруг споткнулся и нерешительно добавил: -- Но как же,
ведь угрозыск...
-- Это вздор! Его собственные шуточки, -- перебил экспансивный
администратор и спросил: -- А пакет-то везти?
-- Обязательно, -- ответил Римский.
И опять открылась дверь, и вошла та самая... "Она!" -- почему-то с
тоской подумал Римский. И оба встали навстречу почтальонше.
На этот раз в телеграмме были слова:
"Спасибо подтверждение срочно пятьсот угрозыск мне завтра вылетаю
Москву Лиходеев".
-- Он с ума сошел... -- слабо сказал Варенуха.
Римский же позвенел ключом, вынул из ящика несгораемой кассы деньги,
отсчитал пятьсот рублей, позвонил, вручил курьеру деньги и послал его на
телеграф.
-- Помилуй, Григорий Данилович, -- не веря своим глазам, проговорил
Варенуха, -- по-моему, ты зря деньги посылаешь.
-- Они придут обратно, -- отозвался Римский тихо, -- а вот он сильно
ответит за этот пикничок, -- и добавил, указывая на портфель Варенухи: --
Поезжай, Иван Савельевич, не медли.
И Варенуха с портфелем выбежал из кабинета.

А это уже то, ЧТО БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ -

-- Это вы, Иван Савельевич?
Варенуха вздрогнул, обернулся и увидел за собою какого-то небольшого
толстяка, как показалось, с кошачьей физиономией.
-- Ну я, -- неприязненно ответил Варенуха.
-- Очень, очень приятно, -- писклявым голосом отозвался котообразный
толстяк и вдруг, развернувшись, ударил Варенуху по уху так, что кепка
слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сидения.
От удара толстяка вся уборная осветилась на мгновение трепетным светом,
и в небе отозвался громовой удар. Потом еще раз сверкнуло, и перед
администратором возник второй -- маленький, но с атлетическими плечами,
рыжий, как огонь, один глаз с бельмом, рот с клыком. Этот второй, будучи,
очевидно, левшой съездил администратору по другому уху. В ответ опять-таки
грохнуло в небе, и на деревянную крышу уборной обрушился ливень.
-- Что вы, товари... -- прошептал ополоумевший администратор, сообразил
тут же, что слово "товарищи" никак не подходит к бандитам, напавшим на
человека в общественной уборной, прохрипел: -- гражда... -- смекнул, что и
это название они не заслуживают, и получил третий страшный удар неизвестно
от кого из двух, так что кровь из носу хлынула на толстовку.
-- Что у тебя в портфеле, паразит? -- пронзительно прокричал похожий на
кота, -- телеграммы? А тебя предупредили по телефону, чтобы ты их никуда не
носил? Предупреждали, я тебя спрашиваю?
-- Предупрежди... дали... дили... -- задыхаясь ответил администратор.
-- А ты все-таки побежал? Дай сюда портфель, гад! -- тем самым гнусавым
голосом, что был слышен в телефоне, крикнул второй и выдрал портфель из
трясущихся рук Варенухи.

Наконец дверь уступила чьим-то усилиям, раскрылась, и в кабинет
бесшумно вошел Варенуха. Римский как стоял, так и сел в кресло, потому что
ноги его подогнулись. Набрав воздуху в грудь, он улыбнулся как бы
заискивающей улыбкой и тихо молвил:
-- Боже, как ты меня испугал!
Да, это внезапное появление могло испугать кого угодно, и тем не менее
в то же время оно являлось большою радостью. Высунулся хоть один кончик в
этом запутанном деле.
-- Ну, говори скорей! Ну! Ну! -- прохрипел Римский, цепляясь за этот
кончик, -- что все это значит?
-- Прости, пожалуйста, -- глухим голосом отозвался вошедший, закрывая
дверь, -- я думал, что ты уже ушел.
И Варенуха, не снимая кепки, прошел к креслу и сел по другую сторону
стола.

Колючие глаза Римского через стол врезались в лицо администратора, и
чем дальше тот говорил, тем мрачнее становились эти глаза. Чем жизненнее и
красочнее становились те гнусные подробности, которыми уснащал свою повесть
администратор... тем менее верил рассказчику финдиректор. Когда же Варенуха
сообщил, что Степа распоясался до того, что пытался оказать сопротивление
тем, кто приехал за ним, чтобы вернуть его в Москву, финдиректор уже твердо
знал, что все, что рассказывает ему вернувшийся в полночь администратор, все
-- ложь! Ложь от первого до последнего слова.
Варенуха не ездил в Пушкино, и самого Степы в Пушкине тоже не было. Не
было пьяного телеграфиста, не было разбитого стекла в трактире, Степу не
вязали веревками... -- ничего этого не было.
Лишь только финдиректор утвердился в мысли, что администратор ему лжет,
страх пополз по его телу, начиная с ног, и дважды опять-таки почудилось
финдиректору, что потянуло по полу гнилой малярийной сыростью. Ни на
мгновение не сводя глаз с администратора, как-то странно корчившегося в
кресле, все время стремящегося не выходить из-под голубой тени настольной
лампы, как-то удивительно прикрывавшегося якобы от мешающего ему света
лампочки газетой, -- финдиректор думал только об одном, что же значит все
это? Зачем так нагло лжет ему в пустынном и молчащем здании слишком поздно
вернувшийся к нему администратор? И сознание опасности, неизвестной, но
грозной опасности, начало томить душу финдиректора. Делая вид, что не
замечает уверток администратора и фокусов его с газетой, финдиректор
рассматривал его лицо, почти уже не слушая того, что плел Варенуха. Было
кое-что, что представлялось еще более необъяснимым, чем неизвестно зачем
выдуманный клеветнический рассказ о похождениях в Пушкине, и это что-то было
изменением во внешности и в манерах администратора.
Как тот ни натягивал утиный козырек кепки на глаза, чтобы бросить тень
на лицо, как ни вертел газетным листом, -- финдиректору удалось рассмотреть
громадный синяк с правой стороны лица у самого носа. Кроме того,
полнокровный обычно администратор был теперь бледен меловой нездоровою
бледностью, а на шее у него в душную ночь зачем-то было наверчено старенькое
полосатое кашне. Если же к этому прибавить появившуюся у администратора за
время его отсутствия отвратительную манеру присасывать и причмокивать,
резкое изменение голоса, ставшего глухим и грубым, вороватость и трусливость
в глазах, -- можно было смело сказать, что Иван Савельевич Варенуха стал
неузнаваем.
Что-то еще жгуче беспокоило финдиректора, но что именно, он не мог
понять, как ни напрягал воспаленный мозг, сколько ни всматривался в
Варенуху. Одно он мог утверждать, что было что-то невиданное, неестественное
в этом соединении администратора с хорошо знакомым креслом.
-- Ну, одолели наконец, погрузили в машину, -- гудел Варенуха,
выглядывая из-за листа и ладонью прикрывая синяк.
Римский вдруг протянул руку и как бы машинально ладонью, в то же время
поигрывая пальцами по столу, нажал пуговку электрического звонка и обмер.
В пустом здании непременно был бы слышен резкий сигнал. Но сигнала не
последовало, и пуговка безжизненно погрузилась в доску стола. Пуговка была
мертва, звонок испорчен.
Хитрость финдиректора не ускользнула от Варенухи, который спросил,
передернувшись, причем в глазах его мелькнул явно злобный огонь:
-- Ты чего звонишь?
-- Машинально, -- глухо ответил финдиректор, отдернул руку и, в свою
очередь, нетвердым голосом спросил: -- Что это у тебя на лице?
-- Машину занесло, ударился об ручку двери, -- ответил Варенуха, отводя
глаза.
"Лжет!" -- воскликнул мысленно финдиректор.