Но совершил ли он в самом деле религиозное преступление, если иметь в виду не один лишь Синод, но и все высшие над ним инстанции? Вряд ли. Божественное милосердие, невообразимый его масштаб, можно надеяться, вместит и примет человека, который верил «не так», но который только и делал, что верил, а верил он в то, что Богу важнее его дела. Уж если невидимая и заботливая сила как-то милует и прощает нас всех, занятых чем угодно – инвесторами, супружескими изменами, яхтами на Сардинии, Жижеком и пролетариатом, пергидрольными пятиэтажками, Шамбалами, тренингами, дивными стихами, моральными ценностями, автокредитами, современным искусством, самопознанием, наконец, - то и подавно она, сила эта, найдет место на спрятанной и, в то же время, открытой каждому смертному высоте – для одного странного старика, который не признавал молебны и панихиды, ад и грешников, образа и кресты, армию и полицию, суд и тюрьму, русских и нерусских, пьесы Чехова и пьесы Шекспира, а верил только в одну эту силу, которая, по мнению этого старика, наполняет собой все наше существо, затопляет его любовью, и только о ней, о силе этой, он всегда думал, ею ежеминутно существовал, с ней разговаривал, с нею умер и теперь находится там, где сбылась его мечта, и его самого невозможно уже отделить от нее, где они теперь стали одно – бесконечно сложное и бесконечно простое.