Кажется, у нас издают очередной роман о трагизме немецкой души, пережившей эти ужасы, ужасы 1945 года. Нечто в роде Шлинка с его тошнотворным "Чтецом": на этот раз какой-то Джонатан Литтелл, "Благоволительницы"; у Наринской в "Коммерсанте" рецензия, интонация трепетная, "задумчивая". Герой, фигура "сложная и неоднозначная", и, конечно же, офицер СС, в перерывах между расстрелами евреев предается торжественной рефлексии на сексуальные, психоаналитические и на иные мудрые темы. Скрывшись от этих русских, фу! - думает свою дерриду про "убийство в себе Другого", etc. Все это длинно, на тысячу страниц, главы, разумеется, названы по разновидностям барочных танцев, ритм главы - это ритм танца. Эсэсовцы - они такие порочные, такие барочные. Наринская пишет: 

Максимилиан Ауэ, извращенец и позер, действительно не соответствует никаким представлениям об обаятельном рассказчике, но его многословность и барочное внимание к деталям оказывают какой-то гипнотический эффект, а невозможность ему сочувствовать хотя бы отчасти искупается тем фактом, что он сочувствия и не ищет. Если он и ищет чего-то, так это справедливости. Вернее, равноправия — даже если это равноправие палача и жертвы. Он хочет, чтобы мы признали: "Человек, стоящий с ружьем у расстрельного рва, в большинстве случаев оказался там столь же случайно, как и тот, что умер — или умирает — на дне этого самого рва".

Ну конечно случайно. Мы случайно оказались в Киеве и случайно расстреляли всех ваших родственников. И в этой связи наш внутренний мир пережил большую метафизическую драму. А вы уж, будьте добры, почитайте тысячу страниц о наших страданиях. И никто не виноват. Как же может быть кто-то виноват, когда есть "барочное внимание к деталям"! Как можно не печатать такую чудную книжку и не писать о ней слюнно-влажных рецензий, когда есть "гипнотический эффект"! Справедливость и равноправие. И как мила Наринская, которая осторожно, тактично поддакивает автору, который - ну мы же понимаем, да-да - как бы отделяет себя от героя. Здесь все друг от друга себя мягко отделяют в движениях барочного танца, но в то же время и "понимают", и все факты - самым благополучным образом "искупаются".

А я читал эти томные размышления Наринской и думал вот о чем. Допустим, некий русский писатель, патриотического, опять же допустим такое, направления, пишет сейчас роман о Германии 1945 года. Его герой, офицер, пылкий сталинист - нет-нет, конечно же не альтер эго автора, но только плод вольной фантазии, фантом, не более, - находит особое удовольствие в том, чтобы разными способами насиловать и убивать немок. И все это, само собой, написано "многословно, с барочным вниманием к деталям". И, ясное дело, герой ищет справедливости и равноправия. Ведь "я и моя жертва, мы вдвоем, сливаясь, танцуем в оргиастическом танце роковой любви к Другому, тяга к убийству которого символизирует..." и проч. и проч. и проч. Вот интересно, завизжит Наринская от такого рода упражнений? Думаю, завизжит.