— Простите, не зная вас, решил вмешаться. — Теперь Алеша слышал, каким беспомощно-сорванным оказался его голос. И как не вовремя.

Холодная вода на станции, вмерзшая в сугроб лошадь на Москворецкой улице, утренний озноб в Сокольниках. Выходить из оцепленного училища на Арбатскую площадь тоже было холодно.

— Лариса Михайловна, — протянула она ему руку.

— А вы?

— Алексей. Да, Алексей, — решительно повторил он. Больше никаких укрепрайонов.

— Ну тогда пойдемте. — И она потянула его за собой по набережной.

Они успели пройти один квартал, до угла с Панской улицей, прежде чем Алеша поймал себя на том, что рассказывает ей обо всем — и о пропавшей тетке, и об открытой калитке, и даже о том, как приезжал сюда много лет назад с отцом и матерью. Он был почему-то уверен в том, что Самара — ее родной город.

Впереди показалась пристань. Дощатые мостки и за ними — одноэтажный домик для приема грузов. Прежде здесь, наверное, было не продохнуть от пыли и сора, но теперь все было пусто и чисто — если, конечно, можно назвать чистой ту особенную, мертвую грязь, которую оставила, отступая, зима от безвозвратно забытого прошлого года.

— Вы посидите здесь, а я только схожу домой и предупрежу о вас, и мы придумаем что-нибудь, — говорила она, сконфуженно улыбаясь. — Я понимаю, я совсем скоро, вот увидите.

Алеша покорно улыбался в ответ. Муж, дети? Вряд ли. Скорее родители.

«Пристань общества “Самолет”», — гласила выцветшая надпись, еще заметная в быстрых сумерках. Он уже сошел с набережной и сидел на мостках, привалившись к столбу. Надо бы выбросить ту дрянную бумагу, она ведь увидит и решит, что он — в точности как тот рыхлый подлец, донимавший ее сегодня. Как тот оборванец в шубе, с опаской глядевший на пустынный Балчуг. Он достал никудышный мандат, разорвал и выбросил вниз.

Набережная почернела, и невозможно было разглядеть то место, где Волга все ближе сходилась с Самаркой. Склады, причалы и крыши, их однообразные, грузные очертания закрывали всякую перспективу, даром что вглядываться в темноту все равно не было сил. Алеше не хотелось и смотреть на воду. Если бы на противоположном берегу маячил хоть один неуверенный огонек, он принялся бы следить за его обнадеживающим блеском. Но и там была совершенная, стойкая чернота. Даже собаки во дворах затихли. Он наконец-то нашел положение, в котором можно было не тревожить спину и вытянуть ноги.

Ничем не укрывшись, никого не дождавшись, Алеша спал так крепко и так доверчиво, что не мог услышать, как она вернулась. Двое, которых прислали с ней, требовали отдать им право на его короткое пробуждение, она не соглашалась. Ружейная стрельба в ночном воздухе — лишнее беспокойство. Толстяк, нахлобучивший для храбрости белую фуражку, остался на набережной, бормоча что-то о том, как давно и заслуженно он не любит офицеров.

— Я пойду сама, — мягко сказала она, в одну секунду пряча револьвер и переходя на мостки.

С тех пор как однажды, уже выветрившимся из памяти слякотным вечером, Алешу вызвали защищать Москву и Александровское военное училище, ему не приходилось просыпаться таким бесконечно счастливым. Во сне он повернулся, так что теперь, открыв глаза, он смотрел одновременно и на реку, и на ее лицо, безмолвно обещавшее ему дом, терпение и целый город, где больше не нужно будет скрываться.

— Господи, как же близко тот берег, я-то думал, Волга в Самаре гораздо шире, — шепнул он ей, осознавая, что затянувшийся дурной сон его наконец-то покинет, покидает. Покинул уже.