Wyradhe, один из самых прекрасных авторов в ЖЖ, пишет:
Поэтика Пастернака - лучше всего видна не в официально художественных текстах, а в письмах к родным, которые (письма, а не родные) тоже - художественные тексты. Вот замечательный образец. Бэкграунд: 1. Жена Пастернака Евгения Лурье гостит в Германии у сестры Пастернака Жозефины. 2. Пастернаку нравятся женщины крупные, Евгения Лурье сильно не дотягивает, что Пастернака ввергает в грусть. 3. По этой причине Пастернак просит свою сестру Жозефину основательно откормить Евгению Лурье, желательно на 10-15 кг. Что затруднялось тем, что Евгения Лурье есть не любила, и для достижения этой цели на нее приходилось бы сильно давить - о чем и просит сестру Пастернак.
Дело, казалось бы, простое, житейское. Но вот в какую неотмирную поэзию оно превращается под пером Пастернака:
"И однако вне зависимости от всего вышесказанного, у меня сердце сжимается от Жениной худобы. Ты не можешь себе представить, как это меня терзает. Ей не то, что надо поправиться. Она — не она, пока она худа! Это трудно сказать так, чтобы это не казалось шуткой и не вызывало возмущенья, но есть формы, в которых человек равен себе, как осуществленье, и эти формы различны для каждого. Мне, например, или Шуре, или папе можно без нравственного ущерба быть худыми. Не стану нагораживать примеров, — Женя нравственно искажена, пока она не прибавит пуда. Я не смеюсь, и в крайнем случае, ошибся фунтов на десять.
Жонечка! Поправляются же в санаториях! Неужели этого нельзя достигнуть. На своих детских и гимназических карточках и в моих воспоминаньях она круглее, душевнее, гармоничнее и туманней. В ее теперешней щуплости виноват я. Я вынужден говорить о внешности, потому что она прозрачна, и дает мне видеть корень ее горького, угловато подобранного, не-счастливого душевного облика, которого не было в замысле создателя, которым никогда она не была. Меня мучит мысль, что я ее иссушил, съел и выпил. Но ведь я совсем не вампир.
Умоляю тебя, когда ты немного освободишься, займись этим немного. Есть множество способов обойти ее возмутительное нежелание добра себе самой. Я знаю, эта упорно цепляющаяся за себя анемия, не желающая ни за что здоровья и отставляющая стакан с молоком или тарелку с яичницей, ужасно озлобляет, как всякое сопротивленье, мешающее тебе в чуде и в добре. Тогда ты перебарывай это чувство. И вообще, учреди, организуй это через прислугу".
Но Жозефина Пастернак презрела эту просьбу и не стала исправлять нравственную искаженность Евгении Лурье и творить чудо и добро, откармливая ее сама; не стала она также учреждать над Евгений Лурье соответствующий надзор прислуги. Так оно все искаженным и осталось.
Вообще надо сказать, что кто-кто, а родные Пастернака цену и характер его поэтики знали превосходно и знание свое от него даже и не особенно скрывали.