Одну -
...Мать после того случая перестала звонить его друзьям и уговаривать, чтоб хоть по выходным не дружили, перестала собирать на московского врача и деловито рассказывала про покаяние, про то, что болезни, кроме грехов того, кто болен, питаются и грехами ближнего, и потому они с Ларисой просто обязаны поехать и снять грех со всей семьи. Некрасивое утро, февраль, станция «Перловская»; она покорно тащится за матерью, и только на площади у памятника царю, где происходит чин покаяния, вдруг прибавляет шагу и оказывается там даже раньше нее. Под ногами Николая человек сто – китайские пуховики, капюшоны, вязаные шапочки, — и молоденький священник с микрофоном торопливо перечисляет: Господи, помилуй нас и прости за празднование языческих по содержанию и сатанинских по сути, антирусских, антихристианских праздников, а именно: Нового года, 14 февраля — праздник блудников и развратников, 8 марта — иудейский праздник пурим, день вавилонских блудниц, 1 апреля…
Прости! – хором бухают пуховики и крестятся, крестится и мать, она делает это так же деловито, как до этого объясняла про грехи, так, как будто она и не кается вовсе, а жарит картошку или обзванивает морги.
Хоть бы кто-нибудь после этого и вправду выздоровел, — и Лариса весело запрокидывает голову, пытаясь заглянуть в глаза императору.
И другую -
Первая операция — нос, дальше грудь, третья – губы. Четвертая, самая главная, затянулась – Сомик твердит, что страдает, но бросить Селедку он все еще не готов. Безупречно страдает: на Сомике три уголовных дела, и он мигрирует по Средиземному морю, виновато шевеля бухгалтерскими, как у Ходорковского в 1990−х, усами – пятнадцать лет прожили вместе, ты чувствуешь меня, как никто, ты поймешь. Динамитом глушила бы. Но видятся они редко, и от присвоения даров моря ей вечно приходится отвлекаться. В основном на романы, подписанные «Матильда Кшесинская», — про красивых, счастливых, богатых, добрых, умных, здоровых и молодых, тех, которые не собирают в коробочку чеки из супермаркета и не думают про Селедку, но зато все время покупают, покупают, покупают, обнимаясь и хохоча, друг другу самые дорогие вещи, в то время как автор восхищается ими и слегка презирает, но чем сильнее чувствуется это презрение, тем больше читателю хочется быть, где они, быть там, с ними, хохотать, обниматься и тоже что-нибудь покупать.
Или вот еще телепередача – сначала показывают светский прием, а потом она комментирует, но тут уже ее презрение – к зрителям; если вы не можете себя сделать, то вы компост, телезрители, вы – перегной, дело ваше – хлебать свою водку, завидуя, или выгрызть у жизни все, говорит она в камеру с нежной мечтательностью.
Как ей хочется грызть Селедку! Увы...
Посмотрите, в общем.