Сегодня вечером, по дороге из деревни Жабкино к близлежащему шоссе, я вышел к большим воротам, за которыми было то ли частное владение, то ли подсобная часть крупного магазина или ярмарки.
Напротив ворот, на обочине, стоял грузовик, кузов которого был разделен на верхний и нижний ярусы. И там и там были овцы.
Я подошел ближе.
Овцы - белые, грязноватые, шерстяные, необычайно плотно набитые в кузов, - смотрели на меня внимательно и кротко. Ни одна из них даже не заблеяла при моем появлении. Они все молчали, и только иногда одна из них слегка подталкивала другую, и та тихо уступала ей место.
Ко мне подошел смуглый парень в цветной рубашке и сияющих черных ботинках, до этого лениво разгуливавший возле ворот с телефоном.
- Резать будете? - робко спросил я.
- Будем, - согласился парень.
Голос у него был сладкий, певучий. Овцы из грузовика разглядывали его так, точно он недавно принес им свежего сена, и вот-вот принесет еще, а потому нет для них вида более приятного и привычного, чем его заспанные глаза и черные ботинки.
- К празднику, да?
- К празднику.., - меланхолично подтвердил он.
- А не жалко? - вдруг вырвалось у меня.
Парень посмотрел на меня с некоторым удивлением.
- Жалко. А что делать...
Не найдясь, что ответить, я пошел дальше, то и дело оглядываясь на овец, проводивших меня так же покорно и безучастно, как они меня встретили.
И я думал - должно быть, таким же сонным, душноватым вечером, лет сто с лишним назад, по улице белорусско-польского местечка шел какой-нибудь мой прапрадед, - в белой накрахмаленной рубашке и черной жилетке, с окладистой, чуть седеющей бородой, весь чинный, важный, предпраздничный, - шел и за руку вел маленького светловолосого мальчика Коленьку, которого он купил в соседней деревне у отца-пропоицы за пятнадцать рублей.
Мальчик следовал за прапрадедом тихо, послушно, не капризничал и не жаловался, и видно было, как из-за расстегнутого ворота у него при каждом поспешном шаге вылетает золотой крестик. Вылетает и прячется обратно, когда Коленька, немного устав и цепляясь за большую, жилистую руку прапрадеда, начинает медлить и спотыкаться.
Он уже заметно утомился и, пожалуй, готов был бы заплакать, но встреченный на улице добрый знакомый - часовщик Яков, про которого было известно, что он немного мишугенер и чересчур жалостлив, припадочен даже в своем сострадании, - остановил прапрадеда и спросил у него испуганно и настойчиво, стараясь не глядеть на ребенка:
- Резать будете?
Прапрадед недоуменно посмотрел на Якова, а потом на Коленьку, едва заметно чертившего что-то мыском лаптя на земле. Он подумал о чем-то секунду, и неожиданно погладил мальчика по светлым растрепавшимся волосенкам.
- Будем, - ласково сказал он.
Яков нервно передернул плечами.
- К празднику? - с вызовом спросил он.
- К празднику, - все так же добродушно согласился прапрадед.
- И не жалко?
Прапрадед шумно вздохнул и терпеливо огладил бороду. По всей видимости, ему надоело разговаривать с неразумным Яковом, но, как человек культурный, он не мог не ответить.
- Жалко, - сказал он. - А что делать...
После этого, показывая всем своим видом, что беседа окончена, он наклонился к мальчику, быстрым и аккуратным движением заправил выпавший крестик ему за ворот, настойчиво дернул его за руку, и они пошли дальше.