Когда я был младше, я очень хотел уехать из России.
Я постоянно мечтал о том, что поступлю в магистратуру-аспирантуру университета какого-нибудь провинциального американского города, потом стану там где-то в другом месте профессором и, в конечном счете, останусь в Америке навсегда. Кроме того, мне хотелось принять христианство в одном из западных его вариантов - стать то католиком, то протестантом, в зависимости от настроения.
Потом это прошло.
Когда я был младше, я был большим русским патриотом и практически национал-большевиком.
Я с восторгом читал Дугина и Проханова, "Завтра" и "Лимонку", а также Юнгера, Рене Генона и все прочее, что прилагалось к этому набору. Я считал, что власть нужно свергнуть, а взамен учредить диктатуру как можно более свирепую и эстетически красивую. И я всерьез хотел заниматься политикой, чтобы окружающая меня реальность поскорее провалилась в тартарары.
Потом это прошло.
Когда я был младше, я очень любил сомнительную, да и просто плохую литературу.
На последние школьные и студенческие деньги я покупал романы Генри Миллера, разного рода авангардную поэзию 1960-х годов, всевозможных пишущих хиппи, поэтов без размера и рифмы, романистов без сюжета и содержания, эпатирующих публицистов и прочих "инфант террибль" всех эпох и поколений. Читать все это, кажется, уже тогда было скучно, но зато я казался себе ужасно продвинутым.
Потом это прошло.
Когда я был младше, я очень любил "блондинок".
Что-то было в них безусловно притягивающее, но, мало того - отличающее их от всех иных женщин таким образом, что блондинки казались мне №1, а остальные - "по обстоятельствам". В этой связи я был готов смириться даже и с изрядной глупостью тех или иных конкретных "блондинок", и даже глупость эту весело эстетизировал. За всем этим скрывалась моя убежденность в том, что ничего серьезного в отношениях с женщинами нет, и не надо.
Потом это прошло.
Когда я был младше, я находил большое удовольствие в том, чтобы быть журналистом.
Мне нравилась быстрота и "острота" этого занятия, то, что журналист может и должен скандалить, придумывать конфликты и реагировать на конфликты, и чем злее и радикальнее - тем лучше. Я мог бесконечно долго спорить о политических и литературных интригах, отличать хорошие рецензии от плохих, с интересом читать газеты и стараться "выступить" по любому поводу, не "так", а "вот этак".
Потом это прошло.
Когда я был младше, я жить не мог без обсуждения своей жизни со всеми окружающими.
Будучи всегда человеком открытым и откровенным, я считал, что все мои радости и неприятности заслуживают подробного разговора с любым, кого это интересует - с тем, чтобы в финале мной восхищались и мне завидовали, или, как вариант, мне сочувствовали. Мне казалось, что моя жизнь, когда я не обсуждаю ее с другими, уходит куда-то в пустоту, что она не существует, если не рассказана вслух.
Потом это прошло.
Когда я был младше, я думал, что проанализировать, в конечном счете, можно все.
Поза человека, который признается в том, что для него есть нечто заведомо непонятное, казалась мне верхом пошлости. Я был уверен в том, что абсолютно все, что есть в жизни, будь то режим дня, бытовые привычки, круг общения или вращение мыслей в голове, - легко и безупречно объяснимо, и не подлежит ревизии без логических, опять же, причин. Кто бы сказал мне тогда, что после многих лет отбоя на рассвете я буду всегда просыпаться в 9 утра, и без срочной надобности, а потому только, что неизвестно что внутри сдвинулось, - я бы ни за что не поверил. Я всю жизнь ненавидел, когда говорят про "неизвестно что".
Потом это прошло.
Когда я был младше, я думал о женщинах и не думал о детях.
Женщин всегда было много, они давали или не давали, любили или не любили, говорили глупости или говорили что-то прелестное; детей просто не существовало, во всяком случае, я их побаивался. Сама мысль о том, чтобы быть старшим, быть тем, от кого ждут, а не тем, кто ждет сам, быть в некотором роде крайним, - не приходила в голову, а если и приходила, не вызывала ничего, кроме тайного недоумения. Во всяком случае, она не вызывала любви.
Потом это прошло.