Забавно и странно: мне кажется, что мои детские годы Багрова-внука, лет этак с 10 и до 18-19, прошли в совершенно ином мире, мире, который был ближе к, например, 1917-му, нежели 2009-му.
А ведь всего-то прошло лет 15. Да и мне самому - 30. Ан нет. "Вечность".
Я еще стучал вовсю на пишущей машинке. Четыре копии, и все, и этого достаточно, как сказал классик.
В качестве тех. прогресса меня мучали в школе какими-то компьютерными языками - бейсиками и фортранами, что это такое вообще?
Каждые выходные - в судорожной толкотне, истерической попытке протолкнуться, хоть одним глазком взглянуть на "родной пласт" любимого артиста на филофоническом рынке Горбушки.
Газеты. Газеты! Вроде они и посейчас имеются, но уже как-то не верится. "Не то". Все мое детство я обожал газеты. "Ходил на станцию за газетой". А потом и работал в них.
Телевизор. Там - не Гарик какой-то там снимает штаны, а - заседание Съезда народных депутатов. До сих пор помню, что Сахаров, умирая, сказал - "Завтра снова бой".
Телевизор в детстве был Источником Последней Правды. Как и журнал "Огонек, впрочем.
Новые времена начались с того, что учитель в школе, зло улыбаясь, сказал: Ленин был немецкий шпион. И еще назвал фамилию - Парвус.
Советские акустические гитары. Шиховские, что ли. Жизнь, полная событиями вроде - "ездил переписать кассету с квартирником БГ".
Когда я увидел в ларьке "Союзпечати" первую книжку-брошюрку про "Битлз", то чуть не упал в обморок. У меня даже нашлись в кармане 40, что ли, копеек на нее. Руки дрожали, сердце колотилось.
Серия пластинок "Архив популярной музыки", тоже начала выходить около 1989-го. Там уже были и "Стоунз", и Фогерти, и Моррисон.
Видемагнитофон. В огромной, как тогда казалось, коробке. Привезенный, разумеется. Фантастическая машина.
Видеосалон. Помню, что смотрел там в первый раз Once Upon A Time In America, и больше всего меня поразила откровенная сцена на крыше.
Дядя Федя Черенков, в детстве - мой любимый футболист. Говорят, в промежутках между матчами он полеживал в психушках.
Тихонов, тренер сборной СССР по хоккею, улыбается. Камера показывает его улыбку крупным планов, и понятно, что если Тихонов улыбнулся, то все. Мы выиграли с очень крупным счетом.
Развалины Екатерининского монастыря, позднее Сухановской тюрьмы НКВД, позднее школы ГУВД, где, совершенно как в каких-то чужих мемуарах, "мы по ночам лазили с мальчишками". Можно ли, глядя на меня, подумать, что я мог где-то лазить с мальчишками? А ведь было, и это было.
Да хоть бы одно отсутствие телефонов и интернета - как вообще? Каким образом? А вот как-то все получалось.
Письма - бумажные. Старательно писал любимой девушке в Европу. И другой любимой девушке - в Америку.
Прага без визы и на поезде.
Портвейн. Портвейн. И еще раз портвейн. И спирт. И "винный напиток".
Мне и моему другу Пете было страшно сказать сколько лет, когда мы по утрам, перед школой, выходили из метро "Университет", покупали на толкучем рынке у старухи бутылку водки, шли на пустырь, теперь, верно, застроенный, какими-нибудь боулингами и торговыми центрами - и выпивали эту политру из горла, не закусывая, скорбно и торжественно.
Ну и талоны, конечно. Их отрезали ножницами, а потом уж я шел отоваривать. Странно, почему между 1917-м и 1990-м исчезло слово "хвосты"? Тогда были уже только "очереди". Прекрасное слово - хвосты, и скоро оно нам снова понадобится.
Даже и знаю, хорошо ли это - что мы так скоро вернемся обратно "туда". В разруху. В стихийность.
Не раз еще "поплачем", наверное.