Очень актуальное чтение.

Расстреливали пятеро--Ефим Соломин, Ванька Мудыня, Семен Худоногов,
Алексей Боже, Наум Непомнящих. Из них никто не заметил, что в последней
пятерке была женщина. Все видели только пять парных окровавленных туш мяса.
Трое стреляли как автоматы. И глаза у них были пустые, с мертвым
стеклянистым блеском. Все, что они делали в подвале, делали почти
непроизвольно. Ждали, пока приговоренные разденутся, встанут, механически
поднимали револьверы, стреляли, отбегали назад, заменяли расстрелянные
обоймы заряженными. Ждали, когда уберут трупы и приведут новых. Только когда
осужденные кричали, сопротивлялись, у троих кровь пенилась жгучей злобой.
Тогда они матерились, лезли с кулаками, с рукоятками револьверов. И тогда,
поднимая револьверы к затылкам голых, чувствовали в руках, в груди холодную
дрожь. Это от страха за промах, за ранение. Нужно было убить наповал. И если
недобитый визжал, харкал, плевался кровью, то становилось душно в подвале,
хотелось уйти и напиться до потери сознания. Но не было сил. Кто-то
огромный, властный заставлял торопливо поднимать руку и приканчивать
раненого.
Так стреляли Ванька Мудыня, Семен Худоногов, Наум Непомнящих.
Один Ефим Соломин чувствовал себя свободно и легко. Он знал твердо, что
расстреливать белогвардейцев так же необходимо, как необходимо резать скот.
И как не мог он злиться на корову, покорно подставляющую ему шею для ножа,
так не чувствовал злобы и по отношению к приговоренным, повертывавшимся к
нему открытыми затылками. Но не было у него и жалости к расстреливаемым.
Соломин знал, что они враги революции. А революции он служил охотно,
добросовестно, как хорошему хозяину. Он не стрелял, а работал.